«Смотрелась ли ты нынче в зеркало и видела ли, что лучше твоего лица ничего нет на свете? А душу твою я люблю более твоего лица!»

ДУХОВНОЕ ПРЕОБРАЖЕНИЕ ПУШКИНА ЛИЛИТ КОЗЛОВА

Господи! Душа сбылась: умысел мой самый тайный... Марина Цветаева.

Последние 3 дня Пушкина после дуэли: в результате смертельного ранения и ответного выстрела в Дантеса, появляется новый Пушкин, совсем на себя прежнего не похожий, Пушкин – всепрощающий.

Духовное преображение поэта видят все, кто окружали его в предсмертные дни. А именно: верный Никита, сестра жены Александрина, Пётр и Екатерина Вяземские, Василий Андреевич Жуковский, А.И.Тургенев, М. Ю. Вильегорский, доктора Е.И. Андреевский, В.И. Даль и И.Т. Спасский (жена Наташа, хоть и неотступно была рядом с мужем, едва ли могла что-то увидеть, так как сама находилась в состоянии нервного срыва и полного упадка сил).

Что же на самом деле произошло и явилось причиной глубочайшего личностного переворота? Страшные ли физические страдания, раскаяние ли в преднамеренном зле, предыдущие ли раздумья и настроения, или же глубинные свойства характера и души, подспудно дремавшие до этого трагического мгновения?

В начале было Слово... Сейчас мало кто сомневается, что живем, как думаем; что выбираем – мыслью своей, так и строим собственную жизнь.

Наше представление, образ – тот посредник, что стоит между мыслью и реальными действиями. Чтобы внутренне измениться, надо этого захотеть, снова и снова возвращаясь к этому желанию мысленно: словами, молитвой, стихами. В стихах образ особенно ярок, убедителен и глубок, и если обратиться к творчеству поэта, быть может скорее найдём ответ на поставленный выше вопрос.

Каким Пушкин был в жизни знают все, кто хоть раз заглянул в его письма. Но чувства добрые он лирой пробуждал, не это ли самое главное? Остальное читатель или не знает, или забывает, отдаваясь высокой Поэзии, или прощает. Поэту был дарован от рождения великий спаситель: его собственное сердце, те искренние, высокие чувства, на которые он до конца своих дней не просто был способен, но исповедал – шёл за них на смерть.

К одному из первых и главных таких святых порывов вероятно относилась его любовь к «Мимолетному виденью», которой была не А.П. Керн, а скорее всего, императрица, красавица Елизавета Алексеевна, супруга Александра Первого.

Известная своей кротостью и благочестием*, это, скорее всего, она со «строгою красой её чела и полными святыни словесами», разговаривала с Пушкиным и лицеистами в одно из посещений Лицея, «смиренная, величавая жена, приятным сладким голосом». Тем более, что обращаясь к её фрейлине, Н.Я. Плюсковой, он прямо признаётся:

Я, вдохновенный Аполлоном,

Елизавету ВТАЙНЕ пел.

Небесного земной свидетель,

Воспламененною душой

Я пел на троне Добродетель

С её приветливой красой.

Любовь и тайная свобода

Внушали сердцу гимн простой, ...

Итак, всё-таки любовь. Тайная, скрытая, неотступная. Невозможная. Ею полон ряд стихов до восемнадцатилетия:

Мечта! В волшебной сени

Мне милую яви:

Мой свет, мой добрый гений,

Предмет моей любви.

И блеск очей небесный,

Лиющий огнь в сердца,

И граций стан прелестный,

И снег ее лица; ...

Именно эта любовь, кем бы она ни была вызвана, поднимала его на высоты духовного переживания, выливавшегося в стихи и откровения. И здесь главным является именно то возвышенное состояние во