М.А. Оболонкова

кандидат исторических наук, доцент,

зав. кафедрой Всеобщей истории Пермского Государственного Педагогического Университета

obolonkova@pspu.ac.ru

Конфликт национальной и гуманитарной идентичности в сознании европейских интеллектуалов и Великая война

Первая мировая война, сразу же справедливо названная современниками Великой войной, стала жестким водоразделом между двумя эпохами. С 1914 года наступил совершенно иной период в мировой истории, отличающийся от предыдущего не только экономическими, социальными и политическими параметрами, но и глубиной тех социокультурных проблем, которые встали перед человечеством во весь рост. В частности, никогда до августа 1914 года проблема национального и общечеловеческого, узконационального и планетарного, национализма и космополитизма не поднималась так остро.

Военные конфликты обычно вызывают бурный всплеск национального чувства, что нередко приводит к перерастанию национального сознания в националистическое. Первая мировая война в силу своих невиданных ранее масштабов высветила процессы, происходившие в национальном сознании вовлеченных в нее участников под новым углом зрения.

Подъем национализма в европейских странах, особенно характерный для начального периода войны, отмечен во многих конкретно-исторических и историко-культурологических исследованиях1. В теоретическом плане проблемы этничности, национализма, межэтнических коммуникаций в последнее время разрабатываются весьма активно как в российской, так и в зарубежной науке2. Типологизируя концепции национализма, С.В. Лурье отметила, что «национализм рассматривается то как идеология, то как политическая доктрина, то как переживание, чувство»3.

Представляется,что внимание к последнему из подходов может дать возможность понимания глубинных основ поведенческих реакций людей в ситуациях военных конфликтов. Национализм, на наш взгляд, следует рассматривать через призму этнонационального самосознания, которое, в частности, проявляется в осознании принадлежности к определенному этнокультурному пространству с его этнокультурным менталитетом. В.П. Тоидис выделяет две основы этнокультурного самосознания. Чувственно-эмоциональная основа – более устойчива, инерционна и консервативна, обращена внутрь себя и в известной степени индифферентна к окружающим этнокультурным общностям, их ожиданиям, страданиям, надеждам. По его мнению, чувственно-эмоциональная основа национального самосознания представляет собой «давно забытый» трайбалистский субстрат, который до поры до времени «дремлет», просыпаясь, когда «наших обижают» или «наших бьют».

Рациональная основа же обладает большей подвижностью, релятивностью и разрешающей способностью, так как основана на аналитической рефлексии и способности к культурной сублимации4.

Антитезой национальному сознанию, на наш взгляд, является гуманитарное сознание, проявляющееся в осознании принадлежности к человечеству, основанное на универсальных ценностях, характеризующееся открытостью миру, пониманием его дисгармоничности и, тем не менее, стремлением к гармонии.

Открывшая ХХ век Первая мировая война обнажила конфликт двух типов сознания, и особенно ярко он проявился в психологических и поведенческих реакциях европейской интеллектуальной элиты. В переломные периоды истории, каковым, безусловно, являлась Великая война, значительно актуализируются социальные функции интеллектуальной среды. Поскольку интеллектуалы играют особую роль в духовном производстве в плане формирования и сохранения духовных ценностей, социум ожидает от них определения ценностных ориентиров в изменившемся мире. Вместе с тем интеллектуальная общественность является своеобразным барометром, чутко реагирующим на процессы, происходящие в социально-психологической реальности, и в силу этого с большей или меньшей степенью адекватности отражает их.

Этими обстоятельствами и обусловлен научный интерес к позиционированию национального и гуманитарного компонентов в структуре интеллектуального сознания Европы. Разнообразные и многочисленные источники дают возможность анализа и типологизации ментальных процессов и поведенческих стереотипов интеллектуалов в условиях мирового конфликта. Предмет исследования нашел свое отражение в дневниках и мемуаристике, эпистолярном наследии, публицистике и художественном творчестве европейских деятелей науки и культуры.

Следует заметить, что внимание к проблеме этнонационального и общечеловеческого, национализма и космополитизма проявилось еще в довоенный период. Интеллектуальная элита Европы все чаще задумывалась над этой проблемой в начале ХХ века. «Уже около тридцати лет, - вспоминал Р .Роллан, - лучших из нас волновала трагическая дилемма: родина – человечество. И до 1914 года выбор еще не был сделан»5. Первая мировая война стала той «лакмусовой бумажкой», которая четко определила, насколько те или иные ценности были укоренены и прочны в сознании.

Накануне Великой войны интеллектуальная жизнь Европы была «наднациональной». Космополитизм являлся чертой, определяющей науку, литературу, искусство начала ХХ века. Чрезвычайно обширными и крепкими были международные связи, существовали тесные личные дружбы между учеными, писателями, художниками разных стран. 1 августа 1914 года это состояние резко изменилось6. Разразившаяся война заставила всех деятелей культуры определить свое место в этом глобальном конфликте.

С определенной долей условности европейских интеллектуалов по их реакции на события, по выбранной ими модели поведения можно разделить на три группы.

Самая многочисленная группа – те, кто безусловно приняли патриотический лозунг «Моя страна, права она или не права», поддерживали и формировали националистические идеалы, демонстрировали враждебность к представителям противоположного лагеря, в той или иной форме участвовали в войне. «Манифест 93-х», оправдывающий «правое дело Германии», подписали такие всемирно-известные деятели науки и культуры как ученые-естествоиспытатели Рентген, Оствальд, Геккель, Эрлих, Габер, Планк, писатель Г. Гауптман, композитор Э. Гумпердинк, режиссер М. Рейнгардт и др. Ответом на это стало антигерманское заявление 150 английских ученых. Среди них были Томас, Холден, Кавендиш и др., которые выступали против Германии как врага Европы. Члены Французской академии наук Э. Пикар и П. Дюэм в своем антигерманском экстазе договорились до того, что немецкая наука выродилась и ни одного великого открытия немцами сделано не было. «Даже ученые различных стран ведут себя так, словно у них ампутировали головной мозг», - в одном из писем 1915 г. с горечью констатировал А. Эйнштейн, отказавшийся поставить свою подпись под Манифестом7.

Охваченные националистическим чувством литераторы выражали свою позицию наиболее экзальтированно. Немецкий поэт Лиссауэр, не принятый добровольцем в армию, пишет «Гимн ненависти в Англии», где высказывает убеждение, что Англия – главный виновник в войне против Германии. Стихотворение перепечатали все газеты, положенное на музыку, оно исполнялось в театрах, в школах учителя читали его детям, а офицеры в армии -– солдатам. «Стихотворение угодило словно бомба в склад с боеприпасами», - вспоминал впоследствии С.Цвейг8. Сам кайзер наградил Лиссауэра орденом Орла. «Роковым образом…стало очевидным, как легко орудовать ненавистью», - заметил австрийский писатель9. Ненависть занимает сейчас важнейшее место в мироощущении этой категории интеллектуалов, еще недавно бывших скорее европейцами, чем немцами, французами, бельгийцами. Тесные творческие и дружеские узы, связывавшие до войны европейских интеллектуалов, оказавшихся сейчас во враждебных лагерях, оказались разрушенными мощной волной националистического чувства. Бельгийский поэт-символист Э. Верхарн разорвал свою многолетнюю дружбу с австрийцем С. Цвейгом, бельгийский историк Анри Пирен прекратил отношения с немцем Карлом Лампрехтом, испытаниям подверглась дружба философов британца Б. Рассела и австрийца Л. Витгенштейна… Поэт Э. Верхарн писал в письме Р. Роллану: «Я преисполнен печали и ненависти. Это последнее чувство было мне до сих пор чуждо… Я не могу его побороть…»10. Г. Гауптман своим авторитетом страстно поддерживал позицию Германии в войне и с воодушевлением морально оправдывал ее. Немецкие писатели клялись никогда не иметь ничего общего ни с французами, ни с англичанами в области культуры. А. Бергсон, Реми де Гурмон, М. Метерлинк поносили немецкую культуру и призывали к походу на Берлин. Э. Лависс, Ш. Сеньобос, А. Матьез, А. Олар печатали страстные антигерманские материалы. «Иногда казалось, что перед тобой беснующаяся толпа, хотя это были те же самые люди, чьим разумом, чьей творческой энергией, чьими поступками мы восхищались еще неделю, месяц назад», - отмечал С. Цвейг11.

Столь острые националистические чувства, граничащие с шовинизмом настроения захлестнули очень значительную часть европейской интеллигенции. «Гумус» гуманитарности, базирующийся преимущественно на рациональной основе, оказался в этом случае унесенным смерчем мирового конфликта. Ментальная составляющая основы гуманитарного сознания у этой части общества тоже оказалась слишком слаба, чтобы стоять под натиском проснувшихся трайбалистских архетипов. Катастрофичность ситуации по-разному воздействовала и на компоненты, составляющие фундамент национального сознания. И здесь рациональная основа оказалась практически разрушенной и погребенной под мощным пластом эмоционально-чувственных национальных стереотипов.

В интеллектуальной среде Европы в это время сформировалась и вторая модель поведения, которая оказалась принята меньшей частью интеллектуалов и основывалась на амбивалентных чувствах по отношению к происходящим событиям. С одной стороны, эти люди, столкнувшись с крайним антигуманизмом мировой катастрофы, что было осознано практически сразу, переживали состояние фрустрации. С другой стороны, не подвергнувшись откровенной националистической лихорадке, они, в той или иной мере приняв войну, отдали свою дань патриотизму, который постарались рационализировать в гуманистическом духе.

Б. Шоу, предвидя, что когда это «безумие пройдет», «мир, очнувшись от всего этого бреда, будет с раскаянием взирать на убитых и раненых»12, все-таки не смог оставаться в стороне. В памфлете «Война с точки зрения здравого смысла» он дистанцируется от националистических оценок, замечая, что «юнкер – не враг рода человеческого в остроконечной каске, а немецкий вариант сельского сквайра»13, и что в этой войне правых нет (чем и вызвал обвинения в пацифизме, пораженчестве и прогерманских симпатиях). Вместе с тем, в одном из писем 1915 г. он пишет о себе как о человеке, который, «видя, что его родина подвергается тяжкому военному испытанию, желает, чтобы его страна победила или, уж во всяком случае, избежала поражения»14. Война отчасти оправдана в глазах Б. Шоу тем, что Англия и союзники в ней защищащют дело свободы и демократии. Г. Уэллс в памфлете «Война, которая положит конец всем войнам» выражает убеждение, что разгром Германии гарантирует мир в будущем.

Т. Манн, остро страдающий от осознания того, что вражда между народами Европы – это заблуждение, ошибка, все-таки полагал, что в ходе войны противники «трудятся над обновлением мира и души»14. В этом смысле он называл войну «торжественной», «народной», «Глубоко порядочной» и «великой». Неслучайно его книга «Размышления аполитичного» полна сомнений и противоречий. В одной из своих статей военного времени Т. Манн признавал: «Я оказался национальнее, чем полагал сам, но националистом… никогда не был»15. Впоследствии, вспоминая время и обстоятельства написания своей публицистической военной книги, Т. Манн заметит: «…вопрос о человеке, проблема гуманности стояли во всей своей полноте и с неведомой прежде требовательностью перед духовной совестью»16.

Непростой и не лишенной внутренней противоречивости была позиция Р. Штрауса. В одном из писем Р. Роллану он писал, что «люди искусства должны сохранять свободными свой взгляд…, стать на службу правде…, которая разорвет густую сеть лжи и фальши, которой, по-видимому, опутан обезумевший мир»17. Штраус был одним из тех немногих немецких интеллектуалов, которые отказались поставить свою подпись под знаменитым «Манифестом 93-х», аргументируя свой отказ тем, что артист обязан заниматься творчеством, а не политикой. Вместе с тем, он объявил, что «с радостью вернет свой диплом почетного доктора Оксфордского университета за один сдавшийся или потопленный английский дредноут"18, говорил о своей любви к родине и восхищении храбрыми армиями на поле боя19.

Кембриджский профессор Д.М. Кейнс, член группы «Блумсбери», объединявшей интеллектуалов-пацифистов, был призван на государственную службу и работал в Министерстве финансов, что им самим и его друзьями воспринималось как работа на войну. «Я работаю на правительство, которое презираю, на цели, которые считаю преступными»,- писал он своему приятелю Дункану Гранту20, которого защищал, когда тот, после введения в Великобритании воинской повинности предстал перед трибуналом за отказ от службы. Остаточное чувство патриотизма заставляло Кейнса продолжать работать в министерстве финансов, но внутренние противоречия были так сильны, что по окончании войны Кейнс вернулся в Кембридж в состоянии нервного кризиса.

Можно констатировать, что эта категория интеллектуалов переживала наиболее противоречивые чувства, вызывавшие непоследовательные поведенческие реакции. "Сшибка" патриотических и общечеловеческих ценностей имела следствием определенную деформацию гуманитарного сознания, равно как деформированной оказалась и рациональная основа национального сознания. Эмоциональная основа последнего во многом определяла вектор поведения, который все-таки был скоррелирован сохранившимися, хотя и деформированными, общечеловеческими ценностями.

И, наконец, выделяется третья, самая немногочисленная группа интеллектуалов Европы – те, кто сохранили иммунитет от национализма, для которых гуманистические, общечеловеческие ценности носили характер сверхценностей, кто, как писал о себе С. Цвейг, «слишком долго жил космополитично, чтобы вдруг, за одну ночь, возненавидеть целый миир, который был таким же моим, как и моя родина», кто был «вакцинирован недоверием против инфекции патриотического воодушевления», кто « в глубине души… чувствовал себя гражданином мира»21.

Начало войны этими людьми было воспринято как глубокая личная драма. Об этом свидетельствуют заметки в дневниках и мемуарах, относящиеся к первым дням войны. «Я хотел бы умереть. Ужасно жить среди обезумевшего человечества и беспмощно взирать на крушение цивилизации»,- писал Р. Роллан22. «У меня остановилось сердце», - о своих ощущениях в самом начале войны вспоминал С. Цвейг23. А. Эйнштейн констатировал в письме другу, что всемирная катастрофа его «как решительного интернационалиста страшно угнетает»24.

Драматизм мироощущения усугублялся в начальные дни войны тем, что почти каждый из этих «граждан мира» чувствовал себя со своей позицией неприятия войны и национализма почти абсолютно одиноким в своей стране. Исключением в этом смысле была часть британских интеллекттуалов, структурированная в группу «Блумсбери» (Б. Рассел, Д.М. Кейнс, В. и Л. Вульф, Л. Стрейчи, Э.М. Форстер и др.). Этих людей, связанных личной дружбой, объединяло критическое отношение к действительности, философский рационализм и политический радикализм. С началом войны они заняли открыто пацифистскую позицию.

Занимавшие подобные позиции интеллигенты на континенте в начале войны были гораздо более разобщены в рамках одной страны. Тем не менее многие из них решились выразить свое личное отношение к разразившейся войне и националистической лихорадке. Р. Роллан, которого август 1914 г. застал в Швейцарии, пишет сборник статей «Над схваткой», С. Цвейг – открытое письмо «Зарубежным друзьям», Г. Гессе озаглавил свою статью шиллеровской строкой «О друзья, оставим этот тон». Ученые физиолог Николаи, физик Ферстер составили проект контрманифеста «Призыв к европейцам». В каждой из этих публикаций авторы дистанцировались от националистической ненависти, призывали деятелей культуры поддерживать рушившиеся «духовные мосты» между народами, хранить верность своим друзьям за границей, вместе с ними возрождать европейскую культуру. Пожалуй, никому из этих деятелей культуры решение открыто высказать свое убеждения, глубоко противоречащие настроениям, господствующим в стране, да и во всем воюющем мире, не далось легко. Даже Р. Роллан вспоминал: «Нельзя сказать, чтобы я с легким сердцем перешагнул через заколдованный круг Родины, тесный и обособленный, - чтобы вступить в круг более обширной родины – Европы, а затем Евразии»25.

Верность собственным гуманистическим убеждениям требовала колоссального мужества. Эти опубликованные манифесты вызвали бурное негодование сверхпатриотов, авторов заклеймили формулировкой кайзера Вильгельма – «странствующие подмастерья без отечества». Однако, благодаря этим первым разрозненным публикациям удалось преодолеть невероятно угнетавшую их отчужденность, внутреннее отчаяние и почувствовать что они не одиноки. Очень важную роль в кристаллизации идей гуманизма, интернационального взгляда на мир, антивоенной позиции сыграла швейцарская эмиграция, интереснейшее явление духовной жизни Европы в годы Первой мировой войны. Вокруг Р. Роллана сгруппировались французские вольнодумцы Р. Аркос, П. Жув, А. Гильбо, бельгийский художник Мазереель, немецкий писатель Г. Гессе и ученый Николаи, в Швейцарию приезжади А. Эйнштейн, С. Цвейг, К. Шпиттелер, Г. Сенкевич. Убежденные противники войны и национализма высказывали свои гуманистические взгляды на страницах швейцарской прессы и в переписке, корреспондентами которой были Б. Рассел, Ж.Р. Блок, Р. Штраус, А. Эйнштейн, С. Цвейг, Э. Дузе, О. Роден, Б. Шоу, Г. Уэллс и др.

Образовался некий центр притяжения,к которому присоединялись люди не утратившие свободу мысли, почувствовавшие необходимость «сохранить зону спокойствия духа посреди найциональных и социальных конвульсий и бурь»26. Почти каждый из этих людей мог бы сказать словами Р. Роллана, которыми он ответил на вопросы анкеты американского еженедельника «Fair Play» в 1915 г.: «Война ничего не разрушила из того,во что я верил. Она лишь укрепила мою веру»27. Это была та часть европейской интеллектуальной элиты, которая, ощущая себя «гражданами мира», начала осознавать важнейшую тенденцию ХХ века, о которой позднее очень точно скажет Даниил Андреев. «Внутренний пафос новейшей истории, - писал Д. Андреев, - в стихийном стремлении ко всемирному… На что указывает это знамение времени? Не на то ли, что всемирность, перестав быть абстрактной идеей, сделалась всеобщей потребностью? Не на то ли, что мир стал неделим и тесен, как никогда? Не на то ли, что решение всех насущных проблем может быть коренным и прочным лишь при условии всемирных масштабов этого решения?»28г