Семья как первичное человеческое сообщество для осуществления самых высоких, угодных Творцу, достойных и прекрасных целей.

Семья: путь духовного совершенствования и гармонизации личности.

В противовес западному распутству, чистогану, извращениям, Православие предлагает крепкий и самый романтичный, концепт семейных отношений. Отношений глубоко искренних, творческих, активно преобразующих мир, но мистически-сокровенных. И самое главное, основанных на совместном стремлении к Богу, на желании посвятить жизнь Служению Ему и Ближнему. Именно об этом повесть о муромских супругах Пётре и Февронии.

 

 

http://www.lib.ru/LITRA/PUSHKIN/saltan/saltan10.jpg

Чудо о Петре и Февронии

Георгий Николаевич Юдин.

Москва, Даниловский Благовестник. 1996 г.

I НАКАЗАНИЕ ЗА ПОБЕДУ

Поганый змей, повергнутый святым Ильёй Муромцем, не издох, не сгинул с шумом, ибо дана бесам и змеям поганым сила от сатаны вечно прельщать людей пороками и быстрыми, как молния, грехами заражать в одно мгновение своим пагубным ядом пустые души. Однако сатана слаб и бессилен перед имеющим в своем сердце страх Божий. Его охраняют благодать Божия и святой Ангел Хранитель. Семь веков назад правил древним Муромом князь именем Павел. Часто, вместе с младшим своим братом Петром, выезжали они со двора княжеского терема и мчались на легких конях в дремучие Муромские леса на охоту. Весёлые, шумные и долгие были эти охоты, ведь зверья в ту пору водилось столько, что охотничья страсть по многу дней братьев из лесу не отпускала. Дьявол же, ненавидящий добро, вселился в неприязненного змея и стал летать к скучающей княгине Марии.

 

Когда по ночному небу из преисподней мчался, широкая огненная лента, как за метеором вилась за ним, а как в окно княгини с шумом врывался, то мерзким волшебством своим становился не змеем поганым, а князем Павлом. Слуги и сам князь Павел стали слышать за дверьми покоев Марии тихий свист и разговор, но когда входили, никого кроме Марии не видели, потому что змей невидимым делался. И вот однажды, когда вернулись братья с долгой охоты, увидел князь Павел, что жена его за эти дни так похудела, что кольца с пальцев падали. Приступил он к ней с расспросами, и княгиня, дрожа и оглядываясь по сторонам, шёпотом поверяла мужу о своей беде:

 

Как-то ввечеру, когда ты, князь, на своей постылой охоте за зайцами гонялся, стала я на сон волосы чесать, а крестик мой в них запутался. Я и сняла его с себя. Тут-то и влетел в оконце змей этот окаянный. У меня от страха рука онемела, перекреститься не могу, он же в тебя, князь, обратился, отличить нельзя, я и совсем силы лишилась. Вот и летает каждую ночь и тянет из меня жизнь и девичью красу...

 

Князь, не веря, искоса глядел на жену. Ишь, мол, чего удумала: змей к ней прилетает. Но когда подошёл к оконцу, увидел на подоконнике глубокие, будто от железа, борозды. Когтищами исцарапал, всхлипнула княгиня. С тех пор и молиться не могу, крестик мой пропал, а Богородица-то глянь-ка... Поднял князь глаза на икону в углу горницы и воскликнул от ужаса. Богородица, закрыв рукой лик младенца Христа, отвернулась от них.

 

А, раз, когда мне в сердце не шла молитва, стала я этому змею волшебное заклятье читать. А он только посвистывает и щурится аки кот.

 

Какое заклятье? нахмурился князь. От змея, к жене летающего. Бабка ведуница научила за перстенёк с камешком. Сказать? Князь, не отрывая глаз от Богородицы, безразлично пожал плечами. Уймись, жена! досадливо только отмахнулся. Ересь эту сами бесы выдумали. Молю тебя, спаси меня от скорби, сотвори мне радость великую, узнай у этого проклятого, как убить его? Когда станет он говорить с тобой, спроси его с лестью вот о чём: ведает-ли этот злодей, от чего ему смерть будет? Если узнаешь об этом и мне поведаешь, то не только в этой жизни от его смрадного сипения освободишься и от всего этого бесстыдства, о чём и говорить срамно, но и перед Христом прощена будешь.

 

И вот вновь прилетел ночью треклятый змей и, как всегда, принял образ князя Павла. Княгиня, крепко в сердце храня завет мужа, льстивыми речами возносила мнимого князя, а под утро с почтением спросила: О, друже мой, много ты всего знаешь, а про свою смерть ведаешь? Какой она будет и от чего? Он же, льстивый прелестник, сам женой прельщён был и, нисколько не боясь своей погибели, открыл свою тайну.

 

Смерть моя есть от Петрова плеча, от Агрикова меча. И потом вскочил и с воем и пламенем отлетел от неё. Бедная княгиня, плача от страха и омерзения, прибежала к мужу и поведала ему страшную тайну.

 

Слава Богу! радостно перекрестился князь. Есть, значит, управа на нечестивца. А не сказал он, что это за меч такой, Агриков?

 

Нет, князь, и кто такой Пётр, тоже не сказал. Все утро князь потеряно ходил из угла в угол, с мукой думая, где сыскать неведомого этого Петра с Агриковым мечём. Внезапно дверь с шумом расворилась, и в горницу, улыбаясь, скорым шагом вошел молодой князь Пётр.

 

Ну, здравствуй, брат! порывисто обнял он Павла. Что невесел? Прибег ко мне ввечеру лесничий, видел в ельнике за долгим оврагом страшенного медведища. Думаю один его на рогатину взять. Поедешь ли поглядеть?

 

Не до забав мне нынче, брат, горестно махнул рукой князь Павел, пострашнее твоего медведя гость пожаловал.

 

Что, что стряслось? Сказывай, князь, не таись, схватился за меч Пётр.

 

Не хотел тебе про этот срам говорить, молод ты ещё, да ведь всё равно от людей узнаешь.

 

Вспыхнул Пётр, не терпел он, когда молодостью его корили. Считал он себя в шестнадцать лет мужем зрелым, а чтобы другие об этом скоро дознались, везде, не зная страха, на рожон лез. Князь Павел, не глядя от стыда на пылающего гневом брата, без утайки поведал ему, как поганый змей прельстил его верную жену и от чего обольстителя смерть ждёт.

 

Не знаю только, где этого Петра сыскать? горестно закончил князь.

 

А чего его искать?! Здесь он! горячо воскликнул юноша. Если этого меча не сыщу, я прелестника голыми руками задавлю. И вон из горницы выбежал, потому как видел, что испугался за него Павел и может не позволить ему на змея идти.

 

Во весь опор мчится Пётр на злом жеребце по высокому берегу Оки, а куда летит, сам не ведает.

 

Хоть бы, думает, какого-нибудь древнего волхва языческого в лесу изловить. Может подскажет, где этот неведомый меч искать.

 

Когда в густую, высокую траву конь влетел и шагом пошёл, спрыгнул молодой князь в прямые осенние цветы и вспомнил, как бабушка ему, мальцу рассказывала, что есть такая трава редкая, зовется прыгун-скакун или разрыв-трава. Найти её не всякий может, а если найдет, сможет разрушать железо, медь и серебро на мелкие куски. А нужно это для того, чтобы отыскав клад в железном сундучке, от которого ключи выброшены, разрыв-травой этот сундук открыть. В таких вот сундуках не только сокровища несметные лежат, но и волшебное оружие...

 

Идёт князь по траве, былинку задумчиво покусывает, по сторонам поглядывает: где сундук такой полузакопанный объявится, и не заметил, как ноги сами собой принесли его к Крестовоздвиженской церкви, что стояла на берегу Оки. Вошёл, перекрестившись. В храме тихо, прохладно, и народу ни души. К иконостасу медленно подошёл и встал против иконы Архангела Михаила с мечом. Мужественный, строгий Ангел, главный небесный ратоборец с коварным сатаной, глядел на Петра, опираясь на длинный, узкий меч.

 

Наш-то потяжелыые будет, подумал, а Агриков, видно, такой же, как у Архангела.

 

Внезапно прямо перед иконой вспыхнул белый свет и перед побледневшим князем явился неизреченным образом Божий Ангел.

 

Иди вслед за мной, князь, покойно сказал он. Покажу тебе Агриков меч.

 

Пётр, онемевший от нежданного чуда, робко вошёл за ангелом в алтарь.

 

Здесь, под алтарной стеной, указал рукой Ангел.

 

Да как же смогу взять его? спросил князь.

 

Ангел чуть заметно улыбнулся, и гордый Пётр тотчас вспыхнул, подумав, что Ангел насмехается над ним, мол: на лютого змея собрался, а этакую малость, как стену поднять, не в силах. Легко, будто и не камни это, поднял святой Ангел стену, а под ней, на жёлтом песке сверкнул золотом длинный узкий меч. Князь упал на колени, схватил его и крепко прижал к груди. Меч был сухой и тёплый.  Ангел же бесшумно, как и прежде, стену назад опустил и тотчас невидим стал. От радости сердце юного князя билось громко, как копыта его вороного, на котором Петр подняв, как стяг, чудо-меч, мчался к старшему брату.

 

Тяжёлое, закатное солнце затопило багряной кровию все небо, когда Пётр влетел на княжеский двор, и тотчас с крыши пагубно заухал лесной сыч.

 

Не к добру распелся, прищурясь, усмехнулся князь, и надёжно скрыв меч от недоброго глаза под длинной полой кафтана, вбежал по крутой лестнице в палаты Павла.

 

Вот, брат, гляди! выхватил блестящий меч Пётр.

 

Неужто Агриков?! изумился Павел. Господи! Слава Тебе! пошли брату моему удачу и победу над злым супостатом. Пусть не дрогнет рука его, ибо с верой в Тебя, Господи, идёт он на врага моего. Иди, Пётр, в палаты жены моей, обрадуй её. Я же помолюсь за твою удачу.

 

Князь Пётр, не мешкая, пошёл к снохе, а когда проходил по долгому, безлюдному и тёмному переходу от мужской половины в женскую, не удержался, выхватил меч и давай махать им налево-направо, воздух со свистом рассекая. Так, раскрасневшись, с поднятым мечом и шагнул в горницу к снохе.

 

Гляди, Мария!.. и осёкся на полуслове. На лавке, обняв княгиню за плечи, сидел его брат Павел и улыбался. Поражённый Пётр оторопело глядел на него: Павел! Ты ли это?

 

А кто ж ещё? Чего ради не признал меня?

 

Да ведь ты в своей горнице только что был. Как же быстрей меня сюда попал?

 

Э, брат, смутил тебя змей окаянный. Ведь это он, думаю, в хоромах моих с тобой говорил. А здесь я, брат твой старшой, а это жена моя, Мария.

 

Глянул удивлённый Пётр на сноху, а та сидит не шелохнётся и на бледном лице такая улыбка, будто за щекой кислое яблоко спрятала.

 

В великом смущении заспешил Пётр в хоромы старшего брата, рванул дверь, видит: тот стоит перед Божницей и молится.

 

Да кто же ещё здесь может быть? испугался князь. Я это, вот тебе крест, и перекрестился.

 

Тогда как же ты вновь опередил меня? Ведь только что видел тебя с женой в обнимку сидящим!

 

Никуда я, брат, не выходил из покоев своих. Это, Петр, козни лукавого змея. Мною тебе является, чтобы ты не решился убить его.

 

Ах так! сверкнул очами молодой князь. Ты вот что, брат, никуда из хоромины этой не выходи. Заклинаю тебя всеми святыми, а то как бы беды не было.

 

Никуда без твоего повеления не пойду, останусь здесь молиться за твою победу.

 

Держа меч наготове, вновь вбежал Пётр в горницу к Марии и встал как вкопанный. Перед ним стоял Павел и отхлебывал из ковша брагу.

 

Ты кто есть?! задыхаясь от гнева выдохнул Пётр.

 

Эка недогадливый! Уж говорил тебе, князь, не один раз, Павел я. И только что в покоях твоих с тобой толковал. И крестное знамение на себя клал. Аль забыл? Ну, а потом, через тайные дверцы сюда прибёг, чтоб самому видеть, как ты будешь с врагом моим биться, и помочь тебе, чем смогу. Отложи меч-то. Нако вот, хлебни браги.

 

Опосля брагу пить будем! прорычал Петр и, сломя голову, бросился на половину князя. С грохотом распахнул сапогом дубовую дверь. Павел, стоя на коленях, в страхе оборотился.

 

Зачем ты, князь, дрожа от возмущения, вскричал Пётр, меня не послушав, через тайные двери к жене побёг?!

 

О, брат мой возлюбленный! со слезами воскликнул Павел. Молюсь я и никуда отсюда не уходил, и шагу не могу шагнуть без твоего повеления.

 

Пётр схватил со страха ключи от всех замков, замкнул все двери в палате князя и на каждую дверь Крестное знамение положил. Расшвыривая с дороги зазевавшихся слуг, опрокидывая скамьи, ворвался с пылающими очами к княгине. Держа мертвой хваткой побелевшими от напряжения пальцами горячую рукоять меча, медленно пошёл на мнимого князя. Он же, лукавый обольститель, спокойно стоял, скрестив на груди руки и с укором глядел на Петра. В отчаянии обернулся бедный князь на сноху и тут увидел в углу отворотившийся от себя лик Богородицы. И только тогда, крепко уверовав, что перед ним не брат родимый, что есть мочи обрушил сверкающий меч на супостата.

 

С грохотом упала на пол зубастая, с длинным синим языком, страшная голова змея, а тело мерзкое затрепетало, задёргалось на полу и забрызгав Петра чёрной пузырящейся кровью и издохло. Гибельный смрад и зловоние заволокли весь Муром. Поэтому князь Павел приказал слугам немедля смердящего змея железными крючьями в глубокий ров сбросить и закидать каменьями. А измученный Пётр, когда снял сорочку, чтобы смыть с себя поганую кровь, с ужасом увидел, что всё тело его покрылось страшными язвами и струпьями...

 

Всю промозглую осень и лютую, метельную зиму горело адским огнём тело молодого князя. От былой стати и красоты за короткое время ничего не осталось. Лицо и тело гноилось от зудящих, незаживающих струпьев, так что по две дюжины мокрых сорочек за день меняли. Князь Павел опечалился печалью великой. Одного Бог избавил от проклятого змея, а другого погубил. Злой недуг, что пал на любимого брата, отобрал сон и покой и состарил до поры муромского князя. Разослал он всех своих слуг, так что хоромы пусты остались, во все русские стороны искать искусных лекарей. Одни врачи подойти близко к Петру боялись и лечить отказывались, другие мазали его густыми, как глина мазями, мыли горькими травами, купали в Оке в грозу и новолуние. Но всё было без толку.

 

Тогда старый, с серьгой в ухе слуга Аника, когда князь задремал, зажёг свечу и зашептал тайное заклинание:

 

Заговариваю я у раба Божия Петра двенадцать скорбных недугов.

Ты, злая трясовица, уймись, а не то прокляну в тар-тарары.

Ты, неугомонная колючка, остановись, а не то я сошлю тебя в преисподние земли.

Ты, свербедь, прекратись, а не то утоплю тебя в горячей воде.

Ты, огневица, остудись, а не то заморожу тебя крещенским морозом.

Ты, черная немочь, отвяжись, а не то засмолю в бочку и по морю пущу.

Забубнил, старый сыч, тяжело вздохнул Пётр, только задремал... Прости, княже. Как лучше хотел. Не принесть ли попить кваску кисленького?

 

Или отравы мертвой, горько усмехнулся князь. Скрипнула дверь и в опочивальню тихо вошёл высокий, в длинной чёрной рясе, белокурый и безбородый ещё монах.

 

Мир и благодать дому сему, поклонился до земли инок. Послан я к тебе, князь, отцом игуменом из Божьего монастыря ободрить душу твою и помочь, чем в силах буду.

 

Помоги, помоги, святой отец! обрадовался Аника, а то он вон уж об чём замышляет.

 

Молодой инок внимательно поглядел в скорбные, потухшие глаза князя и сказал:

 

Не бойся лишений телесных, Пётр, бойся лишений духовных. Не бойся, когда тебя лишают денег, пищи, жилища и даже самого тела. Бойся, когда сатана лишает душу твою веры и любви к Богу, когда он сеет в душе страх и малодушие.

 

Я-то Бога люблю, устало сказал Пётр, и с именем Его на змея шёл. Только вот чего не пойму. Я ведь от змея окаянного не только брата спас, но и Муром, а может и Русь всю. А Господь меня вон какой злой бедой за это наградил.

 

Думаю, что Господь тебе не беду, а великую милость послал. Ведь болезнь иногда посылает Он для очищения согрешений, а иногда, инок грустно поглядел на Петра, а иногда, чтобы смирить нашу гордыню.

 

Молодой князь вспыхнул, сверкнул глазами, но смолчал. Давай-ка, князь, я тебе сорочину сменю и прочту из Святой книги про страстотерпца Иова. Думаю, укрепит, это тебя.

 

Молча глядел на догорающую свечу Пётр, и не заметили они с притихшим на лавке Аникой, как кончил читать и ушёл молодой инок.

 

Эх, как звать-то монаха этого, не спросили, опомнился Аника. А из какого он, сказывал, монастыря пришёл? задумчиво спросил Пётр.

 

Из Божьего... Во-во. Нет такого монастыря, Аника. Так кто же говорил с нами?

 

Здоровенный Аника медленно поднялся с лавки и со страхом уставившись в потолок, размашисто перекрестился.

 

http://www.pravmir.ru/wp-content/uploads/2011/07/prolove2-310x600.jpg

II ИСПЫТАНИЕ ЛЮБОВЬЮ

Ранней весной, на Вербное Воскресенье, заляпанный грязью Аника возбуждённо рассказывал Петру:

 

Кажись, нашёл я лекарей, княже. Да не одного, а целую весь (Весь деревня). Там не только мужики, но и жены лечат. В Рязанской земле это, и названье больно доброе: Ласково. Старики говорят, только там тебя от хвори избавят. Так что собирайся, княже, и едем немедля. Поднял легкого, исхудалого князя на руки и бережно отнёс в дорожную повозку.

 

На другой день остановились недалеко от Ласково, и Аника, широко шагая по глубоким лужам, принялся избу за избой обходить и расспрашивать. Осторожные же сельчане, глядя на всклокоченного, седого великана с серебрянкой серьгой в ухе и грозной саблей, робели и дружно отнекивались. Однако, усмехаясь в усы, наперебой советовали сходить в крайнюю избу, что у самого леса. Там, мол, девка блаженная, Февроньей звать, хоть и дурочка и не поймёшь, чего говорит, но лечит знатно.

 

Вошёл Аника на двор крайней избы: нет никого. В сени ступил и здесь никто его не встретил, а когда, низко пригнувшись, шагнул в горницу, увидел чудо невиданное.

 

За ткацким станом сидела в одиночестве девица и ткала холст, а перед ней на задних лапах, высоко подпрыгивая, скакал заяц. Аника онемел от удивления, а девица, смутившись, не поднимая от работы головы, заговорила непонятно и странно.

Нелепо быть дому без ушей и горнице без очей...

 

Аника крякнул и пожалел про себя бедную дурочку. А скажи мне, девица, где есть твои мать с отцом?

 

Отец и мать мои пошли взаймы плакать, а брат сквозь ноги смерти в глаза смотрит.

 

Прости меня, девица, осторожно, чтоб не обидеть, говорит Аника, не разумею я, старый, что говоришь. Про какие уши толкуешь, и как это взаймы плакать и смерти в глаза сквозь ноги глядеть? И заяц ещё тут...

 

И этого уразуметь ты не можешь, усмехнулась девица, хотя речи мои не странны. Если бы был в доме моём пес, он бы залаял на тебя. Это уши дома. А если бы был в горнице ребёнок, он увидел бы тебя и сказал мне. Это очи дома. И не застал бы ты меня здесь в простоте и неприбранной. Мать же с отцом пошли на похороны оплакивать покойника. А когда за ними смерть придёт, другие их будут оплакивать. Это плач взаймы.

 

Отец и брат мои древолазцы, и сейчас брат в лесу бортничает, и когда влезет на дерево, то сквозь ноги на землю смотрит, чтоб не сорваться с высоты. Ведь кто сорвётся, жизни лишится. Вот я и сказала, что он сквозь ноги смерти в глаза смотрит.

 

Ай да девица мудрённая..., покрутил ус Аника, нет, не простота, как народ сказывает. А скажи-ка, девица, как звать тебя?

 

Имя мое Феврония. А я слуга Муромского князя Петра.

 

Того, что летучего змея своею рукою убил?

 

Его самого. Змей этот окаянный, когда издыхал, князя своей смердящей кровью обрызгал, и с той поры князь мой весь в лютых струпьях по всему телу. В своём княжестве искал он исцеления, но не нашёл. И услышали мы, что у вас в Ласково много искусных врачей, но не знаем, где живут они. Поэтому и спрашиваю тебя об этом.

 

Привези своего князя сюда. Если будет чистосердечным и смиренным в словах своих, то будет здоров.

 

Обрадованный Аника, отбиваясь от свирепых псов, побежал к Петру. Радуйся, княже! гаркнул во всё горло. Нашёл я премудрую девицу Февронию. Вези, говорит, князя, и здрав будет!

 

А пока ехали в повозке к её дому, Аника торопливо про странный разговор поведал. Когда же про зайца заговорил, отчего-то хитро на князя глянул. На дворе у Февронии князь из повозки не вышел, а Аника, отирая со лба пот, вбежал к ней в горницу.

 

Приехал князь мой. Много даров обещает, если вылечишь.

 

Даров мне его не надо, но пойди скажи господину своему, если не стану женой его, не смогу его излечить.

 

Аника развёл в стороны руки, поморгал оторопело, но делать нечего; пошел к Петру и, покашливая в кулак, передал, что сказала Феврония.

 

Да мыслимо ли князю дочь древолазца в жёны брать?! раздражённо воскликнул Пётр, но потом, морщась от нестерпимой боли, процедил сквозь зубы:

 

Ладно уж, пойди пообещай этой, что хочет, и пусть лечит, как может, а там поглядим.

 

Феврония внимательно выслушала глядящего в сторону Анику, взяла малый ковшик, зачерпнула им из ведра кисляжи, дунула на неё и сказала:

 

Прими это и отнеси господину твоему, но повели прежде истопить баню, и, выпарив князя гораздо, натри его этим. Только один струп не мажь, и будет здоров.

 

Пётр велел тотчас истопить баню, а пока, забавы ради, решил искусить блаженную в её мудрости. Подал Анике клок льна и, усмехаясь, сказал:

 

Если девица эта так мудра, что хочет женой князя стать, пусть из этого льна, пока я в бане моюсь, сошьёт мне сорочку, порты и платок.

 

Феврония и бровью не повела, получив малый этот клочок, но велела Анике достать с печи сухое поленце и, отмерив на нём пядь, приказала отсечь малый кусок.

 

Возьми этот обрубок и отнеси князю своему от меня и скажи, пока я чешу сей пучок льна, пусть он смастерит из этого обрубка ткацкий стан и всю снасть к нему, на чём будет полотно для одежды его ткаться.

 

Пётр повертел в руках деревяшку и с усмешкой сказал слуге.

 

Пойди и скажи девице этой: разве не знает она, что за такое малое время из этой чурки невозможно сотворить то, чего она просит?

 

Феврония улыбнулась словам князя и сказала Анике: А возможно ли за то малое время, пока он в бане будет мыться, сшить взрослому мужу сорочку, порты и платок из этого льна?

 

Князь подивился ответу её и велел вести себя в баню. Там, после жаркого мытья, верный Аника бережно намазал князя кисляжью с головы до ног, а один струп, как Феврония приказала, не намазал. Не успел красный, распаренный Пётр отдохнуть на лавке в предбаннике, как все струпья на нём засохли и отвалились, и стало тело его белым и чистым, как и прежде.

 

Только один, маленький струп на плече остался. Стоит ли говорить, как возрадовался и развеселился Пётр и, забыв слово своё, не захотел исполнить обещанного Февронье, а послал к ней Анику со златом и серебром.

 

Однако Феврония даров не приняла и сказала с достоинством: Отнеси это обратно господину твоему, ибо не устоял он в правде своей, а посему понадобятся сии дары ему самому, другим врачам давать, чтобы от той же болезни лечиться.

 

Князь же пренебрёг её словами и тотчас, со всеми слугами обратно в Муром заторопился.

 

Но только весёлый и бодрый Петр в свои хоромы вошёл, как от того малого струпа, что немазанным оставался, начали многие другие гнойные язвы расходиться по всему телу. Морщась от огненной боли, поведал брату Павлу без утайки, как в сельце Ласково излечила его дева Феврония и как он обманул её.

 

Долго молчал Павел и сказал с печалью: Грех на тебе, брат. Пренебрёг ты исцелившей тебя, обидел своим обманом, да ещё и золотом откупиться хотел... Знай, Пётр, что у Бога не только милосердие, но и гнев на грешников. Если не покаешься перед Февронией, Бог тебя не простит.

 

Опомнись, Павел! Как же я князь, повинюсь перед какой-то селянкой?

 

Ещё апостол Лука сказал: Каждый, возвышающий себя, сам унижен будет, а унижающий себя возвысится.

 

Ни отец наш, ни деды ни перед кем шапок не снимали, и я не буду.

 

Смирись, Пётр. Вспомни, что Иоанн Златоуст говорил: Премерзкий грех есть гордость. Гордый обличения и увещевания крайне не любит, но почитает себя чистым, хотя весь замаран. В сердцах гордых рождаются хульные слова, и от одной этой страсти некто ниспал с неба.

 

Что говоришь ты, Павел! Страшно мне от твоих слов. Неужто так пал я?

 

Пал, брат, но знай, что только павшие бесы никогда вновь не восстанут. Людям же свойственно падать и скоро восставать от падения, сколько бы раз это ни случилось. И ещё помни: гордых исцеляет Бог.

 

Опустив голову, слушал любимого брата Пётр, и утишилась его душа. Обещаю тебе, Павел, что повинюсь и пред Богом, и пред Февронией. Молю тебя, брат мой возлюбленный, ещё об одном, помни: покаяние нужно прежде всего самому тебе, а не Богу. Ибо Бог ни в ком и ни в чём не нуждается.

 

На следующее же утро исповедовался Пётр в церкви, и прощены были его грехи. Когда небо очищается от облаков, тогда солнце показывается во всём своем сиянии. Так и душа, которая сподобилась прощения грехов, без сомнения видит Божественный свет.  Смиренно вернулся Петр в Ласково и со стыдом повинился перед Февронией и просил, не помня обиды, исцелить его и дал верную клятву взять её себе в жёны. Феврония, нисколько не гневаясь на князя и не укорив ни взглядом, ни словом, вновь приказала вымыть его в бане и намазать той же кисляжью.

 

http://www.lib.ru/LITRA/PUSHKIN/saltan/saltan09.jpg

 

Уже к утру исцелился князь и, слава Богу, избавился наконец от поганой проказы.  На радостях решил он не откладывать венчания до Мурома, а обручиться с Февронией на Петров день, в пяти верстах от Ласково, в Солотчикской церкви. Сейчас готовить возки для свадебного поезда.  Когда Аника передал Февронии решение Петра, она зарделась по-девичьи и помолчав, сказала: Кланяйся от меня господину твоему, но пусть не возки готовит, а сани.  Пётр долго смеялся. Бог с тобой, Аника, какие сани? Ха-ха-ха! Лето на дворе!

 

А селяне, узнав от слуг об этой нелепице, потешались над Февронией и жалели молодого князя, что принужден блаженную в жёны брать. Однако, на Петров день, 29 июня рано утром, нежданно-негаданно с неба повалил густой снег и скоро засыпал всё зелёное Ласково и далеко окрест. Селяне, будто оледеневшие от этого чуда, с открытыми ртами молча стояли вдоль улицы и хлопали глазами на смущенную невесту, ехавшую мимо них к венцу в ярко расписанных деревенских санях. А Пётр, стоя в церкви рядом с Февронией перед алтарем, любовался её статью и достоинством и уже не стыдился её простоты, а гордился мудростью и красотой своей избранницы.

 

После венчания гости и слуги поздравляли молодых, князь щедро одаривал их золотом. Весёлый Аника, получив подарок, сказал хитро пришурясь: А не зря, значит, княже, заяц-то перед девой Февронией скакал. Ты не знал, а я тебе не сказал, что в деревнях зайцы завсегда перед невестой от радости скачут.  Потом, по обычаю выпил меду, хлопнул со всего маху деревянную чашу об пол и, растоптав сапожищем, пророкотал: Пусть так под моими ногами потоптаны будут те, которые станут посевать между молодыми раздор, а не любовь!

 

 Что и случилось. В Муроме князь Павел с иконой Божьей Матери, с любовью и лаской встретил молодых у княжеских палат. Но не всем по душе Феврония пришлась, особенно боярским жёнам. Толпились они на княжеском дворе, толстые да чванливые, разряженные и раскрашенные по той моде. Лица их были грубо выбелены белилами, щеки натерты яркой красной краской, а белёсые брови чёрной. С презрением, не таясь, с ног до головы разглядывали они стройную, не размалёванную, одетую в простой красный сарафан Февронию.

 

И поглядеть-то не на что! Ну ни в чём лепоты нет, громко вздохнула Матрёна, самая дородная боярыня, из-за своей толщины почитаемая первой красавицей Мурома. Вот когда я к своему боярину Даниле в дом пришла, на мне жемчугу было более пуда. До того тяжело ходить было, еле выдюжила. Ноженьки два дня с устатку гудели. А у этой девки и колечка-то медного нет. Но Пётр больше, чем тленное богатство, приобрёл, и не зря говорят: если у мужа с женой лад, не нужен им клад. Одни люди венчаются, у других жизнь кончается. Испокон века так повелось и, по-всему видать, и нас не минует.

 

Призвал Господь к себе в Царствие Небесное князя Павла, Муромским же князем Петр стал.

 

Правил он мудро, честно и справедливо, но не по душе было боярам, гордыней, как горохом распираемым, что не по родовитости и богатству молодой князь выделял их, а по добрым делам. И стали думать они, глупыми и корыстными речами своих завистливых жён раззадоренные, что все их беды от молодой княгини. Не любит она, мол, бояр оттого, что сама из простых, из бедных, а потому и принуждает князя Петра бояр угнетать.

 

И вот однажды, на княжеской трапезе, нашептал им окаянный бес в хмельные головы хулу на Февронию, и стали они поносить её:

 

Почто, князь наш Пётр, поругал свой престол? Чего ради сотворил такое? Невозможно разве тебе было обрести невесту честную в нашем Муроме и не крестьянского роду?

 

А боярин Данила, у которого жена в дверь из-за красоты своей еле протискивалась, громче всех негодовал:

 

Тебе, князь, будем верно служить. Но княгине твоей не велим жёнам своим служить! Как может она над жёнами нашими большину иметь, а сама простого роду? И жёны наши не хотят служить ей.

 

Из-за литых боярских спин скользким ужом вывернулся тщедушный Тимофей Тарасьев из самого захудалого рода и тонким голосом наябедничал: А ещё Феврония, когда бывает за трапезой с жёнами нашими, собирает после еды крошки в руку, будто голодная.

 

Князь мрачно выслушал хулителей своих и приказал послать за княгиней. Затаив дыхание, вытянув шеи, следили бояре, как Феврония, по настоянию князя, села рядом с ним и поела, а после, по-деревенскому обычаю собрала в ладонь хлебные крошки.

 

Пётр с досадой крепко схватил её за руку и разжал пальцы. На ладони покорно взглянувшей ему в очи княгини, лежали не крошки, а нежно благоухающий ладан. Ох и хохотал же Пётр над посрамленными боярами, которые толкаясь, повалили вон из палат! Истинно сказал апостол Лука: Всякий возвышающий себя сам унижен будет, а унижающий себя возвысится.

 

С того дня ещё более князь возлюбил свою жену и никогда уже ничем её не испытывал. Но не успокоились бояре и не простили Февронии своего позора и, уже не жёнами наученные, а самим сатаной ведомые, через некоторое время явились грозной толпой к князю и потребовали:

 

Князь! Если хочешь самодержцем над нами быть, да будет тебе иная княгиня! Не хотим, чтоб Феврония повелевала нами и жёнами нашими. Феврония же пусть возьмет богатства, сколько пожелает, и уходит из Мурома.

 

И князь растерялся... Ступайте, нелюбезные бояре мои, и спросите у княгини. Как она скажет, так и будет, сказал, не подымая глаз.

 

Бояре на радостях устроили пир и, когда опьянели, потеряв стыд, смеясь, принялись отрицать Богом данный Февронии дар исцелять, а после заявили:

 

Госпожа княгиня Феврония! Весь город говорит тебе: дай нам, кого мы у тебя просим!

 

Княгиня, одинокая среди этого пьяного, бесправного пира, с достоинством сказала:

 

Возьмите, кого просите.

 

А бояре в один голос: Хотим, чтоб князь Пётр властвовал над нами, а жёны наши не хотят, чтобы ты была княгиней. Возьми, сколько тебе нужно богатства, и уходи куда пожелаешь.

 

Феврония спокойно встала и сказала негромко: Обещала вам, чего ни попросите получите. Обещайте и мне дать того, кого попрошу у вас.

 

Они же, не зная, что их ждёт, возрадовались и покаялись: Что ни назовёшь, без прикословия возьмешь!

 

Феврония ласково взглянула на молчавшего князя и сказала:

 

Ничего другого не прошу у вас, только супруга моего, князя Петра.

 

Если сам захочет бери! Слова не скажем! возликовали бояре.

 

Окаянный враг из преисподней помутил их разум и переглянулись меж собой со злым умыслом: мол, не станет Петра, мы другого изберем, лучше прежнего. Лучшим же каждый втайне себя считал.  Встал князь. Пристально оглядел пьяные, красные от возбуждения лица властолюбивых бояр. Глянул в преданные, любяшие глаза Февронии, обнял её за плечи и молча увёл от неприязненного стола.

 

Внушил Господь Петру твердость и укрепил его волю, и пренебрёг князь временным царствованием в этой жизни, ради Божьих заповедей, где сказано: Если кто прогонит жену свою, не обвинённую в прелюбодеянии и женится на другой, то сам прелюбодействует.  Стыд, срам, позор и бесчестие должны были бы обрушиться на злочестивых бояр, которые с великим поруганием изгнали княгиню Февронию и князя Петра из Мурома. Но отсрочил Господь до поры до времени кару святогонам. Пока же они в спешке приготовили суда на Оке, посадили на них князя с женой и слугами, оттолкнули от берега и, обгоняя друг друга, в Муром помчались престол делить.

 

Скрипят высокие сосновые мачты, хлопают на свежем ветру крепкие паруса. Плывут мимо высокого, заросшего цветами берега. Вот и самая высокая колокольня Мурома, будто на поднятой вверх руке, крестом их благословила и пропала из виду.. Исчез, спрятался в дремучих лесах родной Муром, а с ним честь, слава и княжество. В последний раз глянул Пётр назад и отвернулся. За ним на другом судне Феврония плыла и с тревогой не Муром с постылыми боярскими жёнами высматривала, а князя любимого. Как он там один в тоске и печали? Не гложет ли бес отчаяния душу его?

 

Прохладный вечер белые паруса в голубые выкрасил, светлые звезды над головой заморгали. Стоит озябшая Феврония у борта, не уходит. Вдруг под судном, где-то в темной глубине, будто кто-то вздохнул тяжко и протяжно, а потом громко, как доской по воде хлопнул. Вздрогнула Феврония и испуганно оглянулась. Позади у руля кудрявый кормщик белыми зубами в темноте сверкает:

 

Не пужайся, моя госпожа! Это водяной дед озорует. Такой озорник! Верхом на коряге по реке голый плавает. Весь в тине, а пояс из водорослей накрутил. Ты поди сюда, госпожа, ко мне, а то дед этот сейчас ухать опять начнёт и руками по воде хлопать.

 

Подошла Феврония и видит, кормщик этот, искушаемый лукавым змеем, смотрит на неё горящими глазами с греховным помыслом. А ведь жена его на том же судне плыла, но ослепил его сатана, чтобы низринуть в грех. Легко проник он в его душу, ведь восьмую тысячу лет упражняется он в искусстве прельщать людей.

 

Феврония, разгадав его злые помыслы, сказала:

 

Человече, почерпни воды с этой стороны судна и испей. Кормщик с радостью, не зная, что его ждёт, исполнил её просьбу.

 

Теперь пойди на другую сторону, почерпни воды и опять испей. И это выполнил, обуреваемый бесом, кормчий.

 

Одинакова ли вода, али одна другой слаще? лукаво спросила Феврония.

 

Одинакова вода, госпожа моя, и единого вкуса, прошептал он.

 

Так одинаково и естество женское. Чего же ради сие творишь? Позабыл про свою жену, а о чужой помышляешь?

 

Бедного кормщика из жара в хлад бросило. Упал он Февронии в ноги и со стыдом умолил простить его. Конечно же, простила она его, скоро и великодушно.

 

http://www.pravmir.ru/wp-content/uploads/2011/07/prolove5-362x600.jpg

III ВМЕСТЕ НА ВСЯ ВЕКИ

Долго не приставали суда к берегу, подальше хотел уплыть князь от оскорбившего его честь Мурома. Но когда ласковая луна тихо выплыла на звездное небо, приказал Пётр остановиться и устраивать ночлег. Пока слуги разгружали суда и ставили шатры, отошёл князь в сторону, сел у воды на камень и, глядя на чёрную реку, крепко задумался: Что же теперь будет, коль скоро я по своей воле от княжения отказался? Не слышно подошла верная Феврония, обняла сзади и прошептала:

 

Не скорби, княже! Милостивый Бог, Творец и Заступник всех. Не оставит нас в беде.

 

Но князь печально качал головой и не глядел на неё. Знала Феврония, что грех отчаяния не прощается Богом, потому что оскорбляет и отвергает Его Милосердие, потому подняла мужа с печального холодного камня и подвела к жаркому костру, на котором повар готовил ужин.

 

Княже милый, видишь ли эти два малых деревца, поваром обрубленные, чтобы котлы повесить? Знай же, что станут они наутро вновь большими деревьями, с ветвями и листьями. И будет это знаком Божьим, что не оставит нас.

 

Рано утром, поражённый невиданным чудом, повар расталкивал спящих на берегу и тащил заспанных людей к пепелищу, посередине которого вместо вчерашних обрубков шелестели свежей листвой два стройных деревца. А князь Пётр в одной рубахе из шатра выскочил и не веря своим глазам, схватил стволы деревьев руками и тряхнул, проверяя. Обильная, холодная роса пала с листьев и окатила его с головы до ног. Вскрикнул князь и захохотал так громко и радостно, что бес отчаяния, возле него уютно прижившийся, от ужаса в Оку скатился и утонул со злости.

 

В Муроме же, осатаневшие от гордыни и властолюбия бояре, восстали в ярости и принялись безжалостно сечь и бить друг друга. Каждый из них хотел властвовать, но в распре многие от меча пали. Но и те, что живы остались, до княжеского престола не доползли. Неведомо откуда явились в город множество прекрасных юношей в пречудных одеждах. В руках они держали огненные палицы и обходили все боярские дома и торжища и били обезумевших от страха бояр, и грозными голосами, от которых ноги подкашивались, вопрошали:

 

Куда девали вы князя Петра с его княгинею Февронией?! Если не возвратите их, то будете все мечу преданы, и дома ваши сожжены будут, и жёны ваши и дети злою смертью помрут, и скоты ваши и пожитки всё в разорении будет!

 

Страх, ужас, разорение и погибель поселились в Муроме, и поняли бояре, что не будет им спасения, если не вернут на престол законного князя с княгинею. На следующий же день, когда слуги Петра грузили пожитки с берега на суда, чтобы плыть дальше в неведомое изгнание, пристали к этому месту многие суда с плачущими боярами из Мурома. Повалились они на колени в своих дорогих нарядах прямо в прибрежную глину и возопили к князю:

 

Господине владетель наш муромский! Помилуй нас, рабов своих, не дай нам горькою смертию погибнуть со всеми домами нашими, с жёнами и детьми, и со всем скотом и имением в конец не разориться. А брюхастый боярин Данила, кто более всех поносил Февронию, уже не рокотал громовидно, а просил жалобно:

 

Умилосердися над нами грешными, княже! Возвратись в своё Отечество, войди с дом свой, сядь на престол свой княжеский, не дай нам погибнуть горькою смертию от приходящих неведомо откуда, одеянных причудно юношей, коих никогда не видели мы раньше!

 

А тщедушный ябеда Тимофей Тарасьев вцепился костлявыми пальцами в ноги князя и, тряся опаленной бородёнкой, верещал, будто безумный:

 

Пламенья огненные носят с собой! Великие палицы огненные! Спаси, избави нас, княже от неминучей смерти!

 

Молча слушал князь униженные речи своих гонителей и ликовала душа его, но не над их падением, а от того, что видел он сейчас не рабские, согбенные спины, а свою предивную жену, что не предала его в трудный час, а укрепила его верой, надеждой и любовью. Не хотел князь мстить. Заповедовал нам Бог враждовать только против дьявола-змея. И, чтобы не уступать и противиться ему, надо уступать людям и не воздавать злом на зло. Поднял князь с земли грязного, обожжённого палицами Тарасьева и сказал:

 

Идите с миром и спросите княгиню мою. Если захочет возвратиться, и я возвращусь.

 

Толкаясь, забыв спесь и гордость, побежали бояре к шатру княгини, повалились ей в ноги и стали молить: Госпожа наша! Хотя прогневали и обидели мы тебя тем, что не хотели, чтобы ты повелевала жёнами нашими, но теперь со всеми домочадцами своими, мы рабы твои. Хотим, чтобы вы с князем возвратились на престол свой и избавили нас, грешных, от напрасной смерти. Кротко выслушала их Феврония и сказала: Идите к господину вашему князю Петру. Если захочет вернуться к вам, то и я с ним скоро буду. Они же в один голос: Просили мы его и он послал у тебя, госпожа, спросить! Видя идя их слёзы и раскаяние, Феврония поспешила к Петру.

 

Что решила ты, возлюбленная моя? спрсил князь, а прекрасные, полные слез глаза Февронии открыли ему больше, чем искусные речи. Подарил нам Господь две равно драгоценные способности: вспоминать и забывать. Когда нам делают добро, признательность требует помнить его, а когда делают зло, любовь побуждает забыть его.

 

Не помня зла, вернулись князь с княгиней в Муром, где на берегу встречали их все жители от мала до велика и с подобающими почестями, проводили до княжеских палат. Через хулу, злословие и унижение прошли князь с княгинею с достоинством и так же спокойно, как солнце и луна совершают своё течение по небу, когда собаки лают на них с земли. Стали править они в Муроме, соблюдая все заповеди Господние. Ко всем питали равную любовь, не любили жестокости и стяжательства, а почитали справедливость и кротость.

 

Феврония, в молитвах и постах часто пребывая, продолжала творить многие чудеса и не переставала заботиться о сирых и больных, заступалась за вдовиц с малыми детьми, бедным монастырям многое отдавала. Князь Пётр, видя вокруг кроткий свет её добродетели, и сам рядом с женой иным стал и тоже творил добрые дела, подобно ей. Жить бы им да жить, да людей радовать, только два века не проживёшь, две молодости не исходишь. Пришла и к ним старость и, предвидя скорый конец, умолили Пётр с Февронией Бога дать им умереть в одно время, а чтобы и после смерти тела их не расставались, завещали положить их в одну гробницу. Для этого повелели вытесать в одном камне два гроба с тонкой перегородкой меж собой.

 

Однажды вечером призвал старый князь к себе поседевшую княгиню, усадил рядом на лавку, взял ее тонкую руку в свою и тихо поведал свое желание:  О возлюбленнейшая моя, хочу идти в монастырь и принять на себя монашеский чин. Пойдешь ли со мною? Феврония поклонилась мужу до земли и сказала с радостью: О господин мой возлюбленный, давно ждала я от тебя этих слов, ведь сама не решалась тебе сказать про это. Теперь же радуюсь и только и жду подальше уйти от мира, чтобы быть ближе к Богу.

 

Многие Муромцы недоумевали, зачем ради монашества оставлять княжество, честь, славу и богатство, ведь и в миру можно Богу молиться? Не понимали они, что между монашеством и мирской жизнью, как говорил Иоанн Златоуст, такая же разница, как между пристанью и морем, непрестанно колеблемым ветрами. Можно ли среди мирских забот, молвы, искушений и столкновений с грехом достичь такой святости и совершенства, какие с избытком обещает тихая, уединенная жизнь монаха, вдали от суеты мира?

 

В одно и то же время князь и княгиня приняли монашество. Пётр в мужском Спасском монастыре наречён был новым именем Давид, а Феврония в женском Успенском монастыре Евфросиньей и стали они не мужем и женой, а братом и сестрой во Христе Никто не знает, какие духовные подвиги совершили Давид и Евфросинья в монастыре, но известно, что здесь, в одиночестве, особенно жестоко нападают злые бесы на святых и искушают их день и ночь неотступно. Если живущие в мире борются с бесами как с ягнятами, то монахи бьются с ними как с тиграми и леопардами. Так и жили они, не видя друг друга, и вот однажды, в тёплый июльский день, когда воздух на монастырском дворе густо пропитался медовым запахом цветов, блаженная Евфросинья сидела в своей узкой, прохладной келье и вышивала лики святых на покрывале для Храма Пречистой Богородицы. В дверь постучали и в келью ступил молодой, встревоженный монах.

 

Сестра Евфросинья, сказал он, послан я от брата твоего во Христе Давида. Велел передать тебе, что пришло время кончины его, но ждёт тебя, чтобы вместе отойти к Богу.

 

Не могу сейчас с ним идти, тихо ответила Евфросинья. Пусть подождёт, пока дошью воздух. Как дошью, так и буду к нему.

 

Бледный, похудевший князь выслушал посланца и с трудом сказал: Иди скоро к возлюбленной сестре моей... Пусть придёт проститься ко мне... Уже отхожу от жизни этой. Торопливо вбежал инок к Февронии. О сестра Евфросиния! Чего ради медлишь? Князь Пётр кончается и молит тебя проститься с ним.  Пойди, брате, умоли подождать его малую минуту часа, не прерывая работы, сказала старая монахиня. Не много осталося дошить мне, одну стезицу.

 

Вернулся инок и застал князя чуть живого. Скажи моей Февронии, еле слышно сказал умирающий, уж не жду её.  Плача, вбежал бедный посланник к Февронии. О госпожа княгиня! Князь ваш Пётр преставился с миром и отошёл к Господу в вечный покой. Побледневшая как снег, княгиня встала, подняла глаза на Богородицу и трижды перекрестилась. Потом провела рукой по неоконченному шитью, воткнула иглу в воздух, замотала вокруг неё нитку и тихо отошла к Богу... И понесли светлые Ангелы чистые души Петра и Февронии в таинственное, бесконечное Небо, где ждал их Тот, кто даровал им такую любовь, а всем нам вечную жизнь. Было это в лето 6736 года в 25 день месяца июня и чудесно совпало с днём, когда Церковь празднует память преподобной мученицы Февронии. Однако на этом чудеса не кончились.

 

После торжества Отпевания, муромцы пренебрегли желанием князя и княгини положить их в одном гробе, решив, что монахов так хоронить нельзя. Блаженного князя Петра решили они похоронить у соборной церкви Пречистой Богоматери в самом городе, а Февронию в загородном, женском монастыре. Тела усопших положили в отдельные гробы и поставили до утра каждый в своей церкви. Общий же каменный гроб остался пустым в Богородичном храме. На другое утро множество людей, священники и сам епископ в немом ужасе стояли у пустых раскрытых гробниц в той и в другой церкви. Куда подевались Пётр и Феврония, никто не знал.

 

Вскоре прибежал до смерти перепуганный сторож Богородичного храма и, повались в ноги епископу, повинился, что заснул он, окаянный, сегодня ночью в храме и не углядел, кто это князя с княгиней тайно в общий гроб перенёс. Поспешили в храм и увидели всё, что и вправду, покрытые Феврониным воздухом, мирно лежат супруги в одном каменном гробу, как и хотели при жизни. Неразумные бояре дружно решили, что это, видать по всему, верные слуги волю своих господ тёмной ночью исполнили и потому гневно обругали их и вытолкали вон. После же, как и при жизни они это делали, опять разлучили верных супругов и положили каждого в свой гроб.

 

Крепко-накрепко на многие тяжёлые засовы были заперты обе церкви, сторожа глаз не смыкали всю ночь, но вновь никто не углядел, каким чудом оказались Пётр и Феврония в одном гробу. Тогда опомнились муромцы и больше не покушались трогать их и со многими слезами и песнопениями погребли святых, как повелевали они сами, в одном гробу, который Бог даровал на Просвещение и Спасение города Мурома, ибо кто с молитвой и верой припадал к их мощам, чудесно исцелялся.

 

http://www.pravmir.ru/wp-content/uploads/2011/07/prolove3.jpg

Православная Семья: путь человека к Богу и Спасению.

 

http://www.pravmir.ru/wp-content/uploads/2011/07/prolove4.jpg

ХРАНИТЕ СУПРУЖЕСКУЮ ВЕРНОСТЬ И НЕПОРОЧНОСТЬ

ПРАВОСЛАВНОГО БРАКА

 

http://www.luchmir.com/RoyalFamily/Semya11_files/image009.jpghttp://www.luchmir.com/RoyalFamily/Semya11_files/image014.gif

Муромские иконы XVII в.

Царь Царей. (1690 г.) Александр Иванович Казанцев.

Владимирская (1692 г.). Список Афанасия Рязанцева для Благовещенского монастыря.

Муромский музей.

 

Святая Русь, храни веру Православную, в ней же твоё утверждение!

 

 

Иллюстрации художника Александра Простева из книги Жития свв. Петра и Февронии.

 

 

 

 

 

LUCH 2009 2012