Откройте книгу стихов Цветаевой и вслушайтесь в звуки тайных глубин мирозданья. Эти слова, строчки – живые, Вы сразу это ощутите. Тихие зовы и звоны... Мелодии и гул волшебных раковин, их перламутровые лабиринты... Плеск и шопоты волн, шорох песчинок... Отсветы, лучи и переливы... Эти зовы, и светы – побеждают время и смерть. Они стирают расстояния, они упраздняют границы и соединяют нас в со-радовании, со-постижении, со-раздумии. Откройте для себя эти книги! В них – живая душа Поэта-Посланника, одного из лучших поэтов России. Совершенная точноть формы, блеск мастерства, роскошь содержания – всё в её творчестве напоминает изысканный жемчуг, поднятый из неведомых глубин Творения. Но возможно, что Вы найдёте другое сравнение? И откроете своё собственное определение единственному на свете явлению: стихам Марины Цветаевой? Дерзайте!  А я Вам, если позволите,просто немножечко помогу...

 

Related image

 

 

ПОЮЩИЙ ЖЕМЧУГ

I. «Идёшь, на меня похожий...»  * (полный текст стихотворения в конце эссе)

О ком или о чём это стихотворение? Об усталом путнике, бредущем в дальний монастырь? О ватаге заигравшихся сорванцов, случайно попавших на кладбище? О посетителях родных могилок, на Радоницу? Или о кудрявой розовощёкой девочке, в сандалиях на босу ногу, собирающей стебельки с красными ягодками в маленький смуглый кулачок?.

 

Так легко представить себе знойный июньский полдень, всё его солнце и жаркую полноту. Кузнечики трещат в высокой траве, где ало сверкает царица лесных ягод. Их звон оглушает, им пронизан воздух. Девочка наклоняется за цветком, или за ягодой... Чуть нахмурившись, она силится прочитать что-то, написанное на сером камне, едва видимом в густой траве. Губки шепчут странные слова, глаза на миг поднимаются к небу... Но день так ярок, звонок и горяч, и ветер так шумит в вершинах берёз и осин, что она уступает. Уступает – жизни. Её окликают, и девочка вприпрыжку несётся дальше, зажав в кулачке свои сокровища. Стихают её шаги, и здесь вновь – тишина...

 

Кто не узнает в этой живой и звучной картинке себя? Своей собственной радости и беспечности жить, даже если лето, играя, завело на кладбище. Это настолько понятно и близко каждому. Но согласитесь, что это всё-таки очень необычное, даже странное стихоьвлрение, потому что Марина рассказывает в нём... о своей смерти. Как же это можно: о смерти – писать жизнью? Жизнью, столь полновесной и реальной, что хочется жмуриться от солнца, смахиуть пот со лба, упасть в эту высокую, прохладную траву...

 

Не знаю. Но Марина знает и умеет. И заметьте, какой здесь язык – его как будто вовсе не существует! Сквозняк, невесомая рамка, в которой вдруг возникает абсолютно живая, подробно-живая, картинка. Есть только образ, им (языком) созданный, и мгновенно, на волне детского узнавания, вошедший в сердце читающего.

 

И вот ведь как оно получается: Марины давно с нами нет, но если есть жизнь, творимая её стихами, подлинная жизнь, – как же может она не быть живой? И даже много, много живее и подлиннее всех и всего, что окружает нас, здесь и сейчас. Это ли не чудо? И если оно, это чудо таланта, чудо Искусства, реально существует (присутствует, случилось), то оно и вечно. Именно об этом стихи Марины «Идёшь, на меня похожий». Они не о смерти, а о вечной жизни человеческой души, которая, как та розовощёкая девочка, всегда убегает от серых могильных камней в жаркий июньский полдень. Так легче всего читать и понимать Марину Цветаеву: всем сердцем поверив в то, что она жива, что она с нами.

 

II. Волшебница.

Мы спим и вдруг, сквозь каменные плиты,

Небесный гость – в четыре лепестка.

О, мир, пойми: певцом  во сне  открыты

закон звезды и формула цветка.

М. И. Цветаева

 

И ты очнёшься – на пороге

как бы двойного бытия...

Ф. И. Тютчев

 

Марину нельзя разжёвывать, изучать, зубрить или докладывать. С ней нельзя «ознакомиться» или «принять к сведению». Её можно только открыть. Искренне радуясь, благодаря Творца за чудо этой встречи. Ничего страшного, если с первого раза поймёте далеко не всё; ведь каждое стихотворение Цветаевой претендует на открытие, далеко не каждый из нас к этому готов. Часто мы ищем в Искусстве привычное и понятное, но как сказал А. С. Пушкин: «и гений – паралоксов друг», Марина парадоксальна. Она во всём и всегда не похожа ни кого другого. Она вся принадлежит Иному, Высшему миру, и словно точнейший индикатор, заброшенный на нашу планету, каждая книга Цветаевой проверяет человека на способность понять и откликнуться на зов Иного. Вот он, этот идикатор, в ваших руках. Он постоянно передаёт куда-то тревожные сигналы о каждом. Как же он «работает»?

 

Очень просто. Как в морской раковине, там живая Маринина душа. Слова невесомы, их почти нет, земные тяжести здесь отсутствуют. Однако если в Вас самих есть живая душа, то их узнавание, слияние неизбежны. Душам слова особо не нужны, и этот предельный лаконизм формы – не случаен. Это от подлинности жизни. Сплошная жизнь! Никогда, ни с кем из поэтов вы не спутаете Марину Цветаеву. Она и сама называла себя волшебницей:

 

Видал ли ты эльфов в полночную тьму

Сквозь дым лиловатый костра?

Звенящих монет от тебя не возьму –

Я призрачных эльфов сестра...

Image result for море и раковины

 

Когда сама я впервые прочитала стихи Марины, то почти их ине заметила. Проще сказать, совсем не поняла. Они были ветром, прозразрочностью воздуха, ускользанием вечерних облаков. Испаряющиеся в своей прозрачности строчки казались, после пафоса и грома революционных и патриотических тем, какой-то детской игрой. И даже, простите, пустой забавой. В них не ощущалось никакого сопротивления, ни глазам, ни душе, ни мысли. Слишком просто. Слишком естественно. Ясность Слова ассоциировала чуть ли не с легкомыслием. Что тогда понимала я о мастерстве, о даре, о гениальности? Моя близорукая молодость улавливала отдельные мазки великого Художника, но не видела и совершенно не понимала его картин.

 

Мне было 20, и как и все в нашем поколении, я мечтала о подвигах, о героических свершениях, о счастье для всех. Кумирами сверстников были Владимир Маяковский, Андрей Вознесенский, Евтушенко. Да. Они грохотали. Порой даже угрожали. Демонстрировали мощь мускулов и мысли, молодой задор, иногда и агрессию. Стихи были подстать: грубо порой сколоченные, угловатые, с акробатически-искусственными рифмами, притянутыми НТР («научно-техническим прогрессом»). Но в них играла сила. Вызов. Напор юной дерзости, читателя почти сметающий:

 

По морям, играя, носится

с миноносцем мононосица.

Льнёт, как будто к меду осочка

к миноносцу – миноносочка...

 

Или:

 

Я планов наших люблю громадьё,

размаха шаги саженьи.

Я радуюсь маршу, которым идём

в работу мы и в сраженье...

 

А Марина – она тихо пела. Нежно, светло, прозрачно. Ничего не декларировола. Ничему не учила. Ни с кем не боролась. Просто делилась своей радостью, просто любила, тосковала, изумлялась, восхищалась. Например, стихи к Эфрону: «Писала я на грифельной доске... И наконец, чтоб было всем известно, что ты любим, любим, любим  любим! Расписывалась радугой небесной!» Или вот это, ставшее откровением:

 

Над Феодосией угас                

навеки этот день весенний.

И всюду удлиняет тени

прелестный предвечерний час.

 

Иду вдоль генуэзских стен,

встречая ветра поцелуи.

И платья шелковые струи

колышатся вокруг колен...

 

Захлёбываясь от тоски,

иду одна, без всякой мысли.

И опустились и повисли

две тоненьких мои руки.

 

И тонок ободок кольца.

И трогательно мал и жалок

букет из нескольких фиалок

почти у самого лица.

 

Иду вдоль крепостных валов,

в тоске вечерней и весенней.

И вечер удлиняет тени.

И неизбежность ищет слов.

 

Как красиво, очаровательно написано! Словно теряешь почву под ногами, летишь за этой девушкой в огромный, сказочный закат... Однако вчитываясь, вдумываясь в эти стихи, где самые простые рифмы, слова, и такой близкий, понятный всем образ девушки на берегу, – вдруг начинаешь осознавать их философскую глубину. Вернее – бездонность.  Многоплановость, неисчерпаемость. Как сумел поэт вместить в несколько легчайших строф самое важное: Весну – и Трагедию, Мгновение – и Историю, Любовь – и Одиночество, Жизнь – и Вечность? В картине, созданной Мастером, всё взаимосвязано, и каждая деталь, или оттенок, какими бы незначительными они на первый взгляд ни казались, служат раскрытию замысла вцелом. Генуэзские стены; крепостные валы Феодосии, хранящие предания Эллады и Рима; море и корабли, очарование весеннего вечера, безумное счастье быть молодым, мучительные поиски истины – всё сливается в грандиозную эпическую картину, подвластную кисти гения. И камерный образ беззащитной мечтательницы, тоскующей и одинокой, несмотря на «тонкий ободок кольца», видится уже по-другому..

 

Мы видим – Человека. Человека, один-на-один с Неведомым, с огромным мирозданьем. Вечер удлиняет тени вокруг, а значит множит опасности и тайны. Что есть у этого человека во утверждение себя в пугающей бесконечности? Кажется, кроме тонких рук, лёгкого платья и крошечного букетика, нет ничего. Девушка прячет в этот букетик нежное, как цветок, лицо, ей хочется как-то защититься. Но это не так. Тоска этого вечера, на берегу Вечности, побеждена, потому что человек ощущает себя частью всего, что видит вокруг. Частью Истории, Жизни, Будущего. Его охраняют эти древние стены и крепости; в гавани его ждут огромные корабли; и далее – весь простор моря и самых светлых надежд.. Тоска побеждена – верой человека в Красоту и в то, что всё неслучайно. День угасает, но будущее – остаётся. Ведь сказано нам: «ищите – и обрящете!», и «дорогу осилит идущий». Человек не бессилен, потому что он сопричастен великому и вечному.

 

Возможно после понимания космизма именно этого стихотворения, впервые приоткрылась мне суть истинного мастерства. Как о многом можно сказать вдохновением, и не просто сказать, как много можно сделать, сотворить. Марина властно погружает в своё великопепие, швыряет в заоблачные высоты Духа. Заставляет пройти за ней весь этот путь. Выстрадать и победить, стать уже иным человеком, увидев и ощутив мир её глазами. После этих стихов, как после ледяного лечебного душа, все выглядит иначе. Трагедии превращаются в анекдоты. Многие желания кажутся глупостью. Мишура ценностей мира вызывает скуку. Волшебница Марина меняет масштаб Вашей жизни – масштабом своей души. Она не только поэт, но и путеводительница в Иное измерение.

Related image

III. Поющий Жемчуг

За хрупкостью раковины, за внешней простотой поэтики Марины, просвечивал мир Глубин и Загадок. Многослойность. Бездонность. С таким явлением в Литературе я столкнулась впервые, и его воздействие на мою душу было поистине потрясающим. Вся моя жизнь вдруг стала совершенно другой. За окошком, на 5-м этаже дома по ул. Героев Хасана в Перми, маршировали колонны демонстрантов, визжали тормоза автомашин, раздавались крики «героев дня», не знающих, куда девать дурную силу. И во всех городах Средней России, где довелось жить, одинаково бесконечно тянулись серые заборы. Плакали женщины. Молчали старушки в очередях. Жирными пластами к подметкам туфель налипала грязь. Ударяла в нос подъездная вонь. Кривлялись бодренькие плакаты. Даже луна казалась какой-то картонной, косо приколоченной к убогим декорациям театра советской действительности.

 

Но всё это было не так важно. Вернее, совершенно не важно и не существенно. В маленьком «тренировочном» (бальном?) зале-комнатке, около раскрытой книги стихов, происходтло моё второе рождение. Становление как человека. Чудо-индикатор учил жить совершенно по-новому. То есть, быть счастливой, и сильной не во времени, но вопреки ему. Вопреки всем законам этого странного мира, куда, по непостижимой случайности, залетела бессмертная, свободная душа. И «глубина, где стебли тонут Торжествовала свой Закон». Зачарованная, я любовалась сокровищами Поющего Жемчуга в моих руках. Прикасалась, вслушивалась, наполнялась его светом, звучанием и теплом. Никого и ничего вокруг не существовало. Только слышалось:

 

Снова поют за стенами

жалобы колоколов...

Несколько улиц меж нами,

несколько слов.

 

Город во мгле засыпает.

Серп серебристый возник.

Звездами снег осыпает

твой воротник.

 

Ранят ли прошлого зовы?

Долго ли раны болят?

Дразнит заманчиво-новый

блещущий взгляд.

 

Сердцу он (карий иль синий?)

мудрых важнее страниц.

Белыми делает иней

стрелы ресниц...

 

Смолкли без сил за стенами

жалобы колоколов.

Несколько улиц меж нами,

несколько слов.

 

Месяц склоняется чистый

в души поэтов и книг.

Сыплется снег на пушистый

твой воротник.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Сколько всего открывалось за этим «несколько»! Чистота юношеских надежд и ожиданий. Сказочное очарование зимнего вечера. Серебряные узоры воздушных снежинок на ресницах, на ворсинках меха. Пристальное, спасительное их разглядывание, когда нет слов и нет сил молчать... Малиновый звон в морозном воздухе, к вечерней Службе. Разрывающая сердце невозможность выразить себя. Самая первая нежность, как этот нетронутый, чистый снег... Прощание и прощение – заранее, на все времена.

 

Поэма юной трагической любви, уложенная в 24 строки. Поющая на все голоса и на все лады Песня души. Музыка самых высоких сфер, из которых возможно сыплется и сыплется, заметая мир вокруг, звёздный и легкий снег этого стихотворения. Вновь – неповторимое мастерство Волшебницы Марины Цветаевой. И опять этот болезненный, но такой важный для меня вопрос: почему? Почему я сначала не поняла, не услышала этой Божественной Музыки? Думаю именно из-за непохожести ни на кого голоса Марины, из-за абсолютной новизны мелодий, абсолютной самобытности таланта Цветаевой. В Русской Литературе и в мировой Поэзии её сравнить не с кем. И вот представьте себе, что в скрипе и грохоте прокатного цеха, вдруг Вас заставояют услышать песню малиновки. Нежную, безупречно чистую мелодию живого  леса...

 

Конечно же, у нас был и есть Пушкин, исполин, властитель дум и душ русских, от мала до велика. С его виртуозной легкостью, изысканностью речи, глубиной и властностью громадного дарования. С его горячим, искренним Рыцарством. С его постижением и выражением – наверное впервые, всех тайн Русской души. Именно Пушкин, открыв для себя и всей душой полюбив Народную Поэзию, положил начало звукописи Поэтической речи: «Али я тебя не холю?/Али ешь овса не вволю?/Али сбруя не красна?/ Аль поводья не шелковы,/ Не серебряны подковы,/ Не злащены стремена?» В то самое время, когда Русский язык только-только начинал бороться со всеми нашими «вельми», «зело борзо» и «понеже». Марина безумно любила Первого поэта, говорила и писала о нём: «Мой Пушкин!». И всё-таки она абсолютно уникальна. Единственна. Неповторима.

 

IV. Скажи: откуда ты пришла?

Давайте попробуем понять: как это случилось. Она сама нам поможет. Только послушайте, вслушайтесь. Даже не в слова – в эти паузы, в ритм, в жесты головы, с прищуром её сильно близоруких  глаз, цвета крыжовника и иранской бирюзы.

 

Красною кистью

рябина зажглась.

Падали листья.

Я родилась.

 

Спорили сотни

колоколов.

День был субботний:

Иоанн Богослов.

 

Мне и доныне               

Хочется грызть

Жаркой рябины

горькую кисть.

1916 г.

 

В 12 строк уложить: своё Предназначение; всё счастье и всю грусть жить на Земле; немыслимую красоту России, охваченной осенним пожаром; всю рябиновую горечь и творческий жар своей неповторимой судьбы. Это кажется невозможным. Но с Богом мы можем всё. О Божественности дара Марины можно судить уже по одному-единственному слову в этом стихотворении: «спорили». Если бы поэт искал в своей словесной кладовой, то вряд ли нашёл бы его. Взгляните сами, этот ряд, или поиск, с учётом макс. точности и выразительности, выглядит примерно так: гремели, грохотали, клокотали, благовествовали, звучали, звенели, трезвонили, разливали звон, гудели, играли, пели, перекликались, жаловались, ликовали, радовались. Что угодно, логически отражающее звук, звучание, голос колоколов.

             

Но слово «спорить»  совершенно из другого смыслового ряда. И как ни странно, именно оно точно и объёмно характеризует и действие, и само событие, главвный сюжт.  Шум, переполох, радость и вместе с тем множественность. Это слово было даровано Марине Свыше. Потому что оно – совершенно не логично, его нельзя было найти в лексиконе, и абсолютно верно, с точки зрения Поэтики. Где царит её величество Метафора – воззвание к ассоциативному восприятию мира. «Спорили» – в этом слове не только уложился весь логический для звука колоколов ряд, но в нём ещё клокочет энергия спора, соревнования, душевного подъёма и порыва, самых высоких чувств и эмоцмй. И какой простор воображению: Вы видите всю Москву, все её храмы и колокольни, ликование Праздника. Видите – всё Колокольное Семихолмие! Слава в Вышних Богу, и на Земли мир, в человецех благоволение. Браво поэту за чудесную, божественную метафору!

 

«Вот одно из моих самых любимых, самых моих стихов. Кстати, ведь могла: славили, могла: вторили – нет – спорили!» Так сама Марина написала об этом стихе-событии в мировой Поэзии

 

Родом из детства.

Всё детство Марины, как Вы знаете, было посвящено Музыке, погружено в её бушующую, грозовую стихию. Дом был ею наполнен. Муся боготворила мать, Марию Александровну Мейн, певицу и гениальную пианистку, любимую ученицу Рубинштейна. Мать готовила Марину к карьере музыканта. С 6 лет серьёзные занятия в Московской специальной школе (Зограф-Плаксиной в Мерзляковском переулке, сейчас здксь Училище при Московской Консерватории). Любимейшие композиторы: Вагнер, Бетховен, Бах, Чайковский. Музыка вошла в душу будущего поэты буквально с молоком матери и поселилась там навсегда. Незаметно любовь к Музыке слилась с другой, и не меньшей страстью: к Художественному Слову. Любовь к стихам вообще и к Пушкину в особенности  была столь же ранней и не менее неистовой. Две стихии сошлись в душе Марины в неповторимом, красочном, живом  единстве.

 

Мир гремел вокруг звуками фортепиано, голосами певиц и певцов, бесконечными ариями и сонатами. Музыка стала привычным самовыражением чувств, окраской настроений, первыми размышлениями о жизни. Первый друг, после мамы и Аси, – огромный чёрный рояль, в большой холодной зале 1-го этажа их домика в Трёхпрудном. Дом наполнен мелодиями, духом Рыцарства, иностранной речью, стихами – словно волшебная Музыкальная шкатулка. И как Музыка не терпит малейших диссонансов, самых незначительных неточностей, сразу же смазывающих всю картину, так и поэтика Цветаевой поражает точностью, безупречностью ртфм и виртуозной красотой формы.

 

Кроме Музыки, на развитие творческих дарований Марины, конечно повлияла насыщенно-интелектуальная атмосфера дома, Отец, профессор МГУ Иван Владимирович Цветаев, учёный-филолог с мировым именем, подвижник Отечественной Науки и мировой Культуры. Христианин –  в высшем смысле этого слова. Создатель и первый директор Музея Изящных Искусств имени Императора Александра III. Иван Владимирович был светило Русского Языка, но знал в совершенстве многие иностранные и особенно увлекался Греческой Культурой. Мать – музыкант-виртуоз, певица и переводчик с английского, немецкого, французского. Каждый человек в этой семье был талантлив и чем-то серьёзно увлечён.

 

Так, с самых первых шагов по Земле Марину подхватила высокая волна творчества и Духовного служения. В 4 года она буквально заговорила стихами. В 6 лет уже сама читала Пушкина, тайком, с сердечным жаром и удивлением полного слияния, понимания. Звук сливался с первыми словами, со строчками из Гёте, Шекспира, Шиллера, Гейне. Возвышенность тем, нежные гармонии и красота любимых произведений приобщали девочку к ранним размышлениям о Вечном. Шедевры Литературной Классики, которую мама читала девочкам вмсто сказак на ночь, питали юную душу высочайшим Романтизмом, лиризмом и героикой.. Так постепенно, день за днём, Марина шла своей дорогой Познания, где Музыка, поиски Смысла, Чувство – были едины, неразрывны и созвучны.

 

Слух Марины был безупречен. Возможности постижения – необъятны. Зов Прекрасного – неотступен и реален, как нервные шаги матери за стеной или как пение птиц за этими окнами старой Москвы. А уникальные физические силы и здоровье? Кроме близорукости, от постоянного чтения, Марина практически не болела, и в детстве, и всю свою жизнь. Сама признавалась, что чужими бедами «играет, как атлет гирями». И здесь талант, и вновь сверходаренность. «По сеньке – шапка», по способностям – и среда, и редкая возможность их свободно и полно  выражать.

 

Маринино окружение.

Много было и других особенностей и необычных обстоятельств, формировавших личность Марины Цветаевой. В 14 лет она осиротела. Это был страшный удар и первое суровое испытание жизненной стойкости будущего поэта. Всех, и даже самого отца Марины поражало удивительное мужество и самообладание, она стала опрой всей семьи. В 17 лет вышла замуж. Муж, Сергей Эфрон, – судьба и любовь на всю жизнь. Рыцарь, красавец, талант. Сергей Яковлевич талантлтво и тонко писал о Марине, подчёркивал уникальное сочетание «вольтерьянского ума», трезвости и сарказма в суждениях – с детской доверчивостью, наивностью в жизни. Часто ли встречается такое, да ещё и у очаровательной женщины? Это от энциклопедической начитанность юной Марины, и от её уникальной памяти, Читала – запоем, день и ночь, проятала книги от мамы под одеяло, и так совершенно испортила своё зрение. И ещё такая серьёзность и глубина познаний связаны и с тем, что девочка рано осознала своё избранничество. Марина всегда стремилась верно служить избраееому ей предназначению. Об этом свидетельствуют и её стихи, где она сравнивает себя то с офицером, неутомимом в Служении, то называет себя, как и всю эту поэму, «Царь-Девица».

 

Отдельно необходимо сказать и о таком особом даре Марины Цветаевой: о стихии всепоглощающей, всеохватной любви, всегда бушевавшей (как это и полагается!) в сердце поэта. Любви – к людям и животным, к Природе, книгам, к свом немногочисленным друзьям, к жизни вообще. Её младшая сестра Анастасия, Ася Цветаева, была фактически духовный близнец Марины. Она оставила много удивительных о ней воспоминаний. Слияние их душ было абсолютным, зеркальным. Их голоса звучали настолько одинаково, что даже близкие родственники часто не могли различить их по голосам. Ася была во всём Другом, участницей всех событий и первой помощницей в жизни сестры. Это была великая поддержка юному гению, понимание и преданность без слов и самоутверждение одной – в другой. Стихи «в унисон» с самого раннего детства, на одной звуковой ноте, на одном уровне эмоцмй. Сёстры Цветаевы часто читали стихи Марины вместе на Литературных вечерах, поражая публику не только редкой одарённостью, но и артистизмом, и удивительным двойным  очарованием.

 

Пастернак считал особенностью Марининой поэтики «лейтмотив», «вагнерианство»: повторение темы, со все возрастающим эмоциональным накалом, и взрывной логикой развязки, замыкающей начало и конец в неделимое и законченное музыкальное произведение. Плюс музыкальное воздействие на слух Марининого поэтического слова. Этот язык он так же считал уникальным, а Марину – Первым Поэтом современной России. С радостью и благоговением отдавая её свою пальму первенства.

 

Борис Пастернак, который тоже в юности был талантливым музыкантом и композитором, оценивал творчество Цветаевой в неразрывном единстве Музыки и Слова. В письмах Марина с ним соглашалась. Очень наглядны для демонстрации «лейтмотива» стихи «Мой милый, что тебе я слелала?», «О, кто мне расскажет, в какой колыбели лежишь?» (к Блоку), стихи, написанные на смерть Максимилиана Волошина. Вот только последняя строфа: «Пусть ни единой травки,/ Жёстче, чем на столе,/ Макс, мне будет так мягко /Спать на твоей скале».

 

«Поэт – это прежде всего состояние души», – утверждала сама Марина. Но она, как я уже это говорила и утверждаю, не просто поэт, даже не просто величайший Художник Слова.. Она – Поэт-Исследователь глубин человеческой души. Созидатель и Строитель наших душ. Правда... очень-очень близорукий, но из-за своей «розовой» красоты стесняющийся носить очки. Это довольно банальное обстоятельство стало ещё одной особенностью творчества. Вызов – трудностям. Поза и бравада, взамен жалоб и нытья. Сами видите: насколько в этом человеке всё было необыкновенным, неповторимым, от физической оболочки – до судьбы, от дара – до условий его формирования и развития. От Прихода в наш мир – до трагического из него Ухода.

Related image

 

V. «Музей изящных слов и поэтических откровений».

Какая же это была душа, какое её состояние, в отличии от человека, например, не столь одарённого? Хотя разделение это условно, ведь неталантливых людей нет, есть не раскрытые. Скажем лучше: в отличии от человека, профессионально не занятого творчеством. Попробуем найти особенности и отличия, разумеется, бкз претензии на исчерпывающий ответ на этот вопрос. Итак, первое: высочайшая чувствительность. Ранимость, сострадание, сила чувств – почти разрушительная. Философская глубина мысли, аналитический интеллект. Бушующая симфония чувств, мыслей, порывов, морально-этических оценок, замыслов. Постоянное творческое горение, и вместе с тем, анализ каждого шага и действия. Напряжённое вслушивание, поиск слов и рифм, а значит и Молитва. Физическая слепота, беспомощность близорукости (потерянность в мире вещей), вызывают спасительное стремление к Высшему, уход в свой внутренний мир, в мир духовных глубин и озарений. А это и есть одиночество. Одиночество – даже среди людей.

 

Конечно совершенно особенная речь, способная передать это состояние, всю мощь и химию творческого процесса. Слова, переплавлены в тигле вышеизложенного, Ращеплённые до основ, до атомов, до малейших смысловых оттенков. Тот самый язык, который я пропустила, не поняла, не смогла оценить в свои 20 лет. Который суть Наука, и чтобы понимать и следовать ей, надо долго, сосредоточенно, порой мучительно обучаться, как и любой другой науке: от азов – и до самых вершин.  Сейчас поэтика Цветаевой представляется мне как высшая степень выразительности, ясности, простоты. Минимальными средствами Марина творит чудеса. Понимающему человеку этот стиль дарит вспышки озарений, открывает новые миры. Сметает преграды меж ними. Раскрывает, очищает душу, делая человека другим. Марина создавала этот язык всей своей жизнью, и только сейчас понимаю, чего стоила ей эта внешняя предельая простота формы стиха и порхающая  лёгкость рифм.

 

Как чернорабочий в каменоломне, как ловец жемчуга, не различающий на глубине рассвета и заката, Марина работала так, как только могли позволить совесть Художника и уникальные физические силы. Выработала слог, соединивший воздействие всех форм и видов Искусства, от Архитектуры, Пластики, Живописи, Музыки – до Театра, цирка и пантомимы. В коротких, рубленных порой фразах, виртуозных тире и переносах, в синкопах и паузах, заключена титаническая работа, которая не может не оказывать мощное воздействие на читателя. Ася Цветаева говорила про поэму «Крысолов», что она написан «растёртой пылью слова». В поэме поют не только слова и фразы – вибрирует каждый слог, каждый знак препинания. Марина – уникальный Мастер звукописи, и все её стихи – как саундтреки, виртуозная запись Музыки Творения.. Музыки, уносящей человеческое сердце в ИНОЕ.

 

Дробясь о гранитные ваши колена/ Я с каждой волной воскресаю!/ Я чистая пена, веселая пена,/ Высокая пена морская!  Каждое стихотворение – жемчужина, ПОЮЩИЙ ЖЕМЧУГ. А Музыка, согласитесь, воспринимается несколько иначе, чем проза, графика, картины или скульптура. На Музыку отзываемся всем существом, и всем своим до-существом (глубинная память?), неразгаданными для самих сторонами души. И начинаем, откликаясь, сами звучать, открывая в себе самих что-то совершенно новое..А это и значит, что мы – растём. Есть такая Наука, называемая Генной Инженерией. И как мне кажется, Марина Цветаева изобрела поэтический метод, позволяющий до-сотворять, преображать человеческон сознание. Во всяком случае, моя маленькая, сжатая в комочек, запуганная этим миром душа, под целительным влиянием её стихов, начала расти и расправляться. Наполняться воздухом высот, которым она сама всегда дышала, несмотря на трагические, нечеловеческие условия жизни.

 

К сожалению, серьёзную Музыку умеют слушать далеко не все,. Но как они себя обкрадывают. Запирают себя «в карцер материализма», как сказал Даниил Андреев в «Розе Мира». Если вы не понимаете этого языка, считаете слишком сложным, может быть просто пока не обладаете тем внутренним слухом, который способен уловить красоту гармоний этой поэтики. Наверное, что сделал Моцарт в Музыке, которого тоже понимали далеко не все, то Марина Цветаева сделала в Слове. Как же редко приъодят на Землю такие посланцы! Как трудно нам их сразу понять, оценить. Как они одиноки. И сколько они нам дают!

Related image

 

Детектив в 5-ти словах, или Галлографический гипнотизм.

Да, стихи Марины Цветаевой обладают удивительной властью. Это высокое Искусство психологической и звуковой голлограммы, как я его для себя называю, далеко опередило её время по экспрессии создаваемого образа. Что-то подобное сегодня можно увидеть в хороших, высоко-профессионально сделанных, музыкальных клипах: Глубокий психологически сюжет – и его яркое раскрытие. «Скоро уж из ласточек – в колдуньи»... Это ли не сюжет, почти детективный, по драматизму, предельной выразительности, лиризму.. В 5 словах! Марина стала пионером, первооткрывателем эмоциональных глубин нашего сознания и его творческих возможностей. Она – поэт-исследователь. Покоритель духовных бездн и тихий и неутомимый Ловец сказочно прекрасных  жемчужин. И вот перед Вами очередной перл.

 

И другу на руку легло                        А ветер гасит огоньки

Крылатки тонкое крыло.                И треплет пестрые палатки,

Что я поистине крылата,             А ветер от твоей руки

ты понял, спутник по беде!           отводит крылышко крылатки...

 

 Но, ах, не справится тебе             И дышит: «душу не губи!

 с моею нежностью проклятой!    Крылатых женщин не люби!»

 И  благодарный за тепло,

 целуешь тонкое крыло.

 

Невозможно рассказать о ней всего, что на сердце – так оно ей благодарно! Последнее: о Даре предсказаний. Марина сама говорила, что «боится своих стихов», потому что они всегда «сбываются». Сама называла себя Сивиллой. Вы только послушайте, ведь это она обращается к нам с вами, ещё в 1910-м году:

 

Ты, чьи сны ещё непробудны,

чьи движенья еще тихи,

в переулок сходи Трехпрудный,

если любишь мои стихи

 

О, как солнечно и как звездно

начат жизненный первый том!

Умоляю: пока не поздно,

приходи посмотреть наш дом!

 

Будет скоро тот мир погублен.

Погляди на него тайком,

пока тополь еще не срублен

и не продан ещё наш дом.

 

Этот тополь! Под ним ютятся

наши детские вечера.

Этот тополь среди акаций,

цвета пепла и серебра.

 

Этот мир, невозвратно-чудный,

ты застанешь ещё, спеши!

В переулок сходи Трехпрудный,                   

в эту душу моей души.

 

Откуда Марина знала, что мир её детства погибнет невозвратно, в грядущих катаклизмах войн и революций?  А вот, что она написала Асе, любимой сестре и другу, в 1911-м году.

 

Стоишь у двери с саквояжем.

Какая грусть в лице твоём!

Пока не поздно, хочешь, скажем

в последний раз стихи вдвоём.

 

Пусть повторяет общий голос

доныне общие слова.

Но сердце на два раскололось,

и общий путь – на разных два.

 

Пока не поздно, над роялем,

как встарь, головку опусти.

Двойным улыбкам и печалям

споём последнее прости.

 

Пора! Завязаны картонки,

в ремни давно затянут плед.

Храни Господь твой голос звонкий

и мудрый ум в шестнадцать лет!

 

Когда над лесом и над полем

все небеса замрут в звездах,

две неразлучных к разным долям

помчатся в разных поездах.

 

Действительно: что может быть более разного, чем «доли» Марины и Аси? Первая погибла в 49 лет, в петле, в полном почти одиночестве и отчаяньи. Вторая дожила почти до 100 лет и мирно отошла в иной мир, среди своих близких и друзей, в родной Москве, пройдя путь по сталинским застенкам и ссылкам, ни на минуту не переставая быть писателем и рыцарем своей гениальной сестры.

 

И что это за «разные поезда»? Маринин вызов, самоутверждение, борьба? Асино смирение, мягкость, покаяние, молитва? Но откуда знала об этом юная Марина? Она задолго до того предсказала гибель Мандельштама и свою. А о нас? Если Вы будете настойчивы, то найдёте в её стихах и это. О всех нас. О каждом и о себе самом. Марина и была послана в этот мир, чтобы бережно и осторожно возделывать, выращивать – в раковине своего Дара, спящий жемчуг каждой нашей души.

 

 

 

* Идёшь, на меня похожий,             

глаза опуская вниз.                

Я их опускала тоже.

Прохожий, остановись!

                  

Не думай, что здесь могила,

что я появлюсь, грозя.

Я слишком сама любила

смеяться, когда нельзя.

 

И кровь приливала к коже,

и кудри мои вились.

Я тоже – была! – прохожий!

Прохожий, остановись!

 

Сорви себе стебель дикий

Кладбищенской земляники

крупнее и слаще нет.

 

Прочти, слепоты куриной

и маков нарвав букет,

что звали меня Мариной,

и сколько мне было лет.

 

Но только не стой угрюмо,

главу опустив на грудь.

Легко обо мне подумай,

пегко обо мне забудь...

 

Идёшь, на меня похожий,             

глаза опуская вниз.                

Я их опускала тоже.

Прохожий, остановись!

 

http://www.luchmir.com/LarisaPersonal/ContentRus_files/image018.gif

 

ЛАРИСА ГУМЕРОВА

Эссе 1995-го года. Бостон, США.